И вдруг из второй изнасилованной женщины вывалился плод, он стал расти на моих глазах, малыш встал на ножки, сделал свой первый робкий шажок, второй и, покачнувшись, шлёпнулся на попку... Болевые ощущения от его падения я ощутил на себе и с ужасом понял, что это моё новое тело и ему придётся жить... Жить среди омерзительных безмозглых тел, поганящих себя и всё окружающее.

Я понял, что я, невидимый, никогда не умру и буду вечно созерцать и со всей ясностью осознавать мерзость происходящего, испытывать боль физическую и более страшную...

С другими телами происходило то же самое. Они дряхлели, разлагались и рождались вновь, и при каждом новом рождении наши тела лишь менялись ролями.

Вокруг почти не осталось растительности. На её месте возникали уродливые строения, ранее чистая заводь превратилась в смрадную лужу...

Александр замолчал. Рассказанное им и у меня вызывало отвращение, но не жалость, и я сказал:

—  Конечно, в отвратительной ситуации вы побывали, но вам, гадам, так и надо. Зачем к Анастасии было привязываться? Живёт отшельницей в тайге, никого же не трогает, жилплощади не требует, пенсий, пособий всяких ей не надо, так зачем лезть к ней?

Александр внешне не обиделся на моё высказывание в его адрес. Вздохнув, он ответил мне:

—  Вот ты сказал “побывали в ситуации”... Дело в том... Это невероятно, но дело в том, что я не вышел из неё полностью... Думаю, и те, кто находился в нашей группе, тоже не полностью вышли из неё.

—  Что значит — не полностью? Ты же сейчас спокойно сидишь, в костре палкой помешиваешь.

—  Да, конечно, сижу, помешиваю, но ясность осознания... осознания чего-то страшного осталась. Она во мне. Она страшит меня. Это страшное — не в прошлом, оно происходит с нами сегодня, сейчас, происходит со всеми нами.

—  С тобой, может, что-то и происходит, а со мной и с другими всё нормально.

—  А тебе не кажется, Владимир, что ситуация, в которой мы побывали, точная копия того, что творит человечество сегодня? Нам показанное в ускоренном темпе и в миниатюре лишь отобразило наши сегодняшние деяния.

—  Мне так не кажется потому, что кожа у нас непрозрачная и тела наши нам подчиняются.

—  Может быть, кто-то просто щадит нас, не даёт осознать, увидеть всё полностью, что мы уже натворили и творить продолжаем. Ведь если осознаем... Увидим свою жизнь со стороны... Увидим неприкрытой разными лживыми догмами, оправдывающими вчера и сегодня творимое нами, не выдержим ведь, с ума сойдём.

Внешне мы пытаемся выглядеть благопристойно, а творимое зло пытаемся оправдать собственной якобы непреодолимой слабостью. Не устоял перед соблазном, закурил, запил, убил, затеял войну в защиту каких-то идеалов, взорвал бомбу.

Мы слабы. Так мы сейчас себя считаем. Есть высшие силы, это они всё могут, всё решают. А мы?.. Именно мы, спрятавшись за подобными догмами, можем творить всё что угодно, любую мерзость.

И творим мерзость. Именно мы творим, каждый из нас, только по-разному оправдываем сами себя перед собой. Но мне теперь абсолютно ясно, пока моё сознание не потеряло способность руководить моей плотью, только я, только лично я должен отвечать за все её действия. И права Анастасия, говоря: “Пока человек и во плоти...”

—  Да не ссылайся ты на Анастасию. Тоже мне понятливый нашёлся. Права! А сами чуть не угробили её. Жалко, что она чего-нибудь большего вам не показала, чтоб у вас у всех вообще крыша посъезжала.

У меня всё большая злость на эту компанию разгоралась, но, так как только Александр был передо мной, на нём и вымещалась злость.

—  Ты на себя посмотри, — ответил Александр, — не благодаря ли тебе нам удалось выйти на Анастасию? Да и только ли нам? Ты что же, думаешь, что подобные нашей попытки не повторятся?

Зачем тебе понадобилось без всякого изменения указывать название теплохода, на котором по реке ходил, да ещё фамилию капитана? Тоже мне документалист нашёлся. Да ты и название реки изменить мог бы, но не сделал этого, не сообразил вовремя. А от других требуешь сообразительности. Я своё получил, теперь всю жизнь увиденный кошмар осмысливать придётся...

—  А как же он закончился, ваш кошмар? Как вы из него выскочили?

—  Сами мы от него никогда избавиться не смогли бы. Для нас он предназначался навечно. По крайней мере, именно таким было ощущение у каждого.

Анастасия появилась среди наших разлагающихся и ещё действующих тел, её кожа не была прозрачной, по-прежнему одетая в свою старенькую кофточку и длинную юбку, она стала что-то говорить нашим телам, но они её не слушали. Словно запрограммированные, умирая и рождаясь вновь, они повторяли, меняясь лишь ролями, свои действия. Тогда Анастасия начала быстро убирать мусор около одной из сложенных нашими телами построек. Руками она быстро сгребла в кучку разбросанные камни и хворост, палочкой слегка взрыхлила землю, потрогала, взъерошила руками затоптанную травку, и начали вставать зелёные травинки, не все, а те, которые ещё могли встать. Анастасия бережно выправила надломанный ствол маленького, около метра по высоте, деревца, она размяла в руках влажную землю, обмазала ею надломанное место и, сжав его ладонями своих рук, некоторое время держала, потом осторожно разжала ладони, и ствол деревца остался ровным.

Анастасия сноровисто продолжала заниматься своим делом. На вытоптанной нашими телами, ставшей почти без растительности земле увеличивался маленький оазис, созданный ею. К нему подбежало тело Бориса Моисеевича, запрыгнуло на травку, повалялось на ней, вскочило и убежало, а через некоторое время вернулось с телом одного из охранников. Они вдвоём вырвали маленькое деревце и начали таскать на зелёную травку камни и палки, сооружать из них очередное уродливое строение.

Анастасия всплеснула руками, она попыталась им что-то говорить, но, увидев, что никто на её слова никакого внимания по-прежнему не обращает, замолчала. Она некоторое время стояла в растерянности, опустив руки, потом опустилась на колени, закрыла лицо руками, волосы на её плечах дрожали. Анастасия плакала. Плакала, как ребёнок.

И почти сразу вновь возникло едва заметное голубоватое свечение, оно вогнало в землю коричневатое испарение нашего ада, соединилась наша плоть с невидимым нашим “Я”. Только двигаться мы по-прежнему не могли, но уже не от ужаса, а от благодатной истомы голубого свечения. Над нами в небе, описывая круги, снова светил огненный шар.

Анастасия протянула к нему руки, и шар, мгновенно переместившись, оказался в метре от ее лица. Она заговорила с ним, и в этот раз услышал я слова. Анастасия говорила шару:

—  Спасибо тебе. Ты добрый. Спасибо тебе за милосердие и любовь. Люди поймут, обязательно всё поймут, сердцем почувствуют. Ты никогда не убирай с земли свет голубой, свой свет любви.

Анастасия улыбалась, а по щеке её текла слезинка. Из-за голубой оболочки шара огненные молнии-лучи метнулись к лицу Анастасии, ловко и осторожно они сняли блестевшую на солнышке её слезинку и бережно, как будто драгоценность, вдруг задрожавшие лучи несли на кончиках своих слезинку, несли как драгоценность. Они внесли слезинку внутрь шара. Шар вздрогнул, описал вокруг Анастасии круг, у ног её на Землю опустился, взметнулся ввысь и растворился в небесной синеве, оставив на Земле всё, как и раньше было. И мы, как прежде, стояли на своих местах. Светило солнце, река, как прежде, текла, лес вдали виднелся, стояла, как и прежде, Анастасия перед нами. Мы молча созерцали всё вокруг, я радовался, видя всё, да, думаю, радовались и другие. Только молчали, может быть, от пережитого или от вдруг увиденной красоты вокруг...

Александр замолчал, словно в себя весь ушёл, я попытался с ним заговорить:

—  Послушай, Александр, может быть, из того, что ты мне рассказал, на самом деле с вами не происходило ничего подобного. Может, Анастасия просто гипнозом каким-то сильным обладает? Я читал, что многие отшельники гипнозом обладают. Вот и она, может, вас загипнотизировала и показала видение?

—  Гипноз, говоришь... Ты седину в моих волосах видел?

—  Видел.

—  Так седина эта после того раза и появилась.

—  Ну, испугался под гипнозом, так и седина появилась.

—  Если предположить, что это был гипноз, тогда нужно объяснить и другое загадочное.

—  Что именно?

—  Завал в ручье из камней и деревьев. Завал в ручье исчез, его не стало, ручей бежал свободно. Но завал в ручье был до нашего виденья, все видели завал в ручье, он был.

—  Да. Вот так дела...

—  К тому же какое это имеет значение, что с нами было, важней другое. Я не могу быть прежним, не знаю, как мне дальше жить, чему и где теперь учиться. Когда домой вернулся, сжёг множество книг разных мудрецов, из разных стран учителей. Большая библиотека у меня была.

—  Вот это зря ты сделал. Лучше б их продал, раз самому не надо.

—  Не мог я их продать. И даже мне в голову такое не пришло. Теперь с мудрецами, учителями у меня свои счёты.

—  А как ты думаешь, Александр, с Анастасией не опасно общаться? Может, она действительно как аномалия какая-то. Вот и в письмах некоторые люди пишут, что она — представитель другой цивилизации, а если так оно и есть, тогда опасно с ней общаться, потому что неизвестно, что у этой другой цивилизации на уме.

—  Я убеждён совсем в обратном. Она так чувствует, любит землю, всё растущее и живущее на ней, что, скорей, мы на фоне Анастасии и выглядим приблудными пришельцами.

—  Так кто же она тогда? Учёные могут в конце концов внятно сказать? Почему она обладает таким большим объёмом информации, как она в её голове вмещается? Откуда способности непонятные, Луч её откуда?

— Думаю, здесь надо поверить её словам: “Я человек, женщина”. А информацию, я предполагаю, она в своей голове никакую и не держит. Скорее всего, чистота её помыслов позволяет ей пользоваться всей базой данных Вселенной. И способности её исходят от полной информативной обеспеченности.

Вселенная её любит, нас опасается, оттого и не открывается нам полностью. Наша мысль, мысль современного человека, воспитанного нашим обществом, заблокирована стереотипами и условностями.

У неё она полностью свободна. Оттого и трудно предположить, что разгадка тайны может быть сокрыта как раз в том, что она человек... Конечно, она может творить невероятные, по нашим пониманиям, чудеса, я сам убедился в этом. Во время нашего визита произошло ещё одно событие, которое иначе как чудом и не назовёшь. Оно ещё более загадочно, чем то, что творилось с нашей группой. Оно более грандиозно!

Александр произнёс последние слова с каким то волнением. Он встал и отошёл от костра в ночь. В мерцании звёздного неба и тусклом свете догорающего костра видно было, как прохаживается взад-вперёд молодой сибиряк. До меня доносились его короткие взволнованные фразы. Александр говорил что-то непонятное о науке, о психологах, о каких-то учениях. Мне надоело сидеть и слушать его отрывочные и потому непонятные фразы. Хотелось поскорее узнать, что, как он считает, грандиозного сотворила Анастасия на их глазах. Я попытался успокоить его:

—  Александр, да ты успокойся, присядь. Скажи поконкретнее, что там на ваших глазах произошло грандиозного?

Александр снова подсел к костру, подбросил в него сухих веток. Но видно не до конца он успокоился. Наверное, от волнения он так резко взрыхлил палкой тлеющие угли, что взлетевшие фейерверком искры посыпались и на него, и на меня, заставили отскочить от костра. Когда всё успокоилось, я и услышал его взволнованный рассказ:

— За каких-то двадцать минут Анастасия на наших глазах изменила физическое состояние маленькой деревенской девочки. На наших глазах изменила. И ещё она, Анастасия, за то же время изменила и судьбу этой девочки, и судьбу матери девочки, повлияла даже на внешний облик заброшенной таёжной деревушки. И всё это за каких-то двадцать минут. И главное, каким образом она это сделала! Невероятно простым!.. Она...

Вот и верь после этого гороскопам. Я видел... Потому и сжёг я книги с мудрой белибердой и разными “духовными причитаниями”.

—  Вот видишь, сам же говоришь, что творит она чудеса нечеловеческие, мистические, если даже гороскопы переламывает. Сама же их творит, а человеком нормальным хочет называться. Хоть бы как-то подстроиться попыталась под нормального человека, так нет же.

Я ей тоже говорил: веди себя как все, тогда и будет всё нормально, но она, похоже, не сможет как все. Жалко... Так-то она красивая, добрая женщина, умная, людей лечить может, сына вот родила мне... А жить с ней, как с другой какой-нибудь, невозможно. Я даже представить себе не могу, как с ней после всего услышанного кто-нибудь переспать сможет. Никто не сможет. Всем попроще нужны женщины, не такие заумные. Но она со своей мистикой сама и виновата.

—  Подожди, Владимир. Сейчас я тебе скажу кое-что. Только ты внимательно вдумайся в то, что я скажу. Это невероятно, но ты попробуй понять. Это всем надо понять! Всем! Может быть, мы вместе сможем осознать. Может быть... Понимаешь, Анастасия сотворила невероятное чудо с девочкой, но при этом никакой мистики, снадобий она не использовала. Никакой ворожбы, никаких шаманских пассов. Она, Анастасия, ты только вдумайся, она сотворила это чудо, используя лишь простые, известные всем нам человеческие слова. Простые, обыденные слова, но прозвучали они в нужном месте и в нужный момент.

Если психологи проанализируют её диалог с этой деревенской девочкой, они смогут понять, насколько он психологически действен. Любой произносящий их, слова эти, смог бы добиться подобного эффекта. Только, чтобы именно такие слова пришли на ум в нужный момент, как раз и необходимы та искренность и чистота помыслов, о которых говорит Анастасия.

—  А что, просто выучить нельзя эти слова?

—  Мы их давно все знаем, вопрос в другом. Вопрос — что кроется за каждым нашим словом?

—  Ты как-то непонятно говоришь. Расскажи лучше, что там у вас ещё произошло. Какими словами можно изменить физическое состояние и судьбу человека?

Да. Конечно, надо рассказать, слушай.

КОГДА СЛОВА СУДЬБУ МЕНЯЮТ

Наша группа приходила в себя после пережитого. Никто ни с кем не разговаривал. Мы стояли на своих местах и только через некоторое время стали озираться по сторонам, воспринимая окружающий мир как-то по-иному, словно ощущали его впервые. И тут мы увидели, как со стороны деревенских домиков движется к нам группа их обитателей. Местных жителей было мало, человек двенадцать, всё население заброшенной шестидомовой таёжной деревушки. Одни старики. Были среди них и совсем немощные. Одна старуха, согнутая пополам, опираясь на палку, прихрамывала, но шла. Те, кто мог идти без палки, несли в руках разные орудия — коромысло, весло. Было ясно, они шли защищать Анастасию. Старые и немощные шли против молодых, здоровых и вооружённых мужиков. Шли без страха и с твёрдым намерением выступить на защиту Анастасии, кто бы перед ними ни был.

Их решимость пугала. Когда они приблизились к нам, шедший чуть впереди старик в резиновых сапогах и веслом в руках остановился, и группа за ним встала. Они игнорировали нас, как пустое место. Старик степенно погладил бороду и, глядя на Анастасию, уважительно произнёс:

—  Здравия тебе доброго, Анастасиюшка, от нас всех.

—  Добрый вам день, люди добрые, — ответила Анастасия, прижав руку к груди и поклонившись старикам.

—  Вода в реке нынче рано уходит, — продолжил старик, — лето не дождливое нынче.

—  Не дождливое, — подтвердила Анастасия, — но пойдёт ещё дождик, прибавится река, в силу прежнюю свою войдёт.

Пока они так говорили, из группы стариков вышла худенькая жёлто-бледная девочка лет шести. На девочке была старенькая курточка, перешитая из какой-то более взрослой одежонки, штопаные колготки на тоненьких ножках и старенькие ботиночки.

Я потом узнал: девочку звали Анюта. Болезненную, с врождённым пороком сердца привезла её, полугодовалую, мать из города, оставила старикам, да так и не появилась ни разу, говорят, работает где-то маляром на стройке. Анюта подошла к Анастасии, стала дёргать её за подол юбки, приговаривая:

—  Наклонись, тётя Анастасия. Наклонись книзу.

Анастасия посмотрела на девочку и присела перед ней на корточки. Девочка быстро сняла со своей головки старенький белый платочек. Послюнила край его и стала осторожно вытирать уже запёкшуюся кровь, струйкой вытекавшую из ранки на виске Анастасии. Девочка старалась, пыталась вытереть запёкшуюся кровь и говорила при этом:

—  Всё не приходишь ты, тёточка Анастасия, посидеть на своём брёвнышке на берегу. Дедушка говорил, раньше ты чаще приходила. На брёвнышке сидела, на реку смотрела. Теперь не приходишь. Дедушка показал мне брёвнышко, на котором ты, тёточка Анастасия, раньше сидела. Мне дедушка показал, и я к нему, к брёвнышку твоему, сама приходить стала. Сидела одна и ждала, когда придёшь ты, тёточка Анастасия. Очень хотела посмотреть я на тебя. У меня к тебе секрет один есть. А ты не идёшь к своему брёвнышку, чтобы посидеть на нём, на речку посмотреть. Может, потому что старое оно совсем? Я дедушку просила, просила, и дедушка новое притащил брёвнышко. Вон оно, рядом со старым лежит.

Девочка взяла Анастасию за руку и стала тащить её к лежащему бревну.

—  Пойдём, пойдём, тёточка Анастасия, посидим на новом брёвнышке. Дедушка на нём два местечка топориком вытесал. Это я его упросила, чтобы, когда ты придёшь, рядом посидеть.

Анастасия сразу выполнила просьбу девочки, и они сели на брёвнышко рядом.

Некоторое время они сидели молча. Не обращая ни на кого внимания. Словно не было вокруг никого. И все стояли молча, не шевелясь. Потом девочка заговорила:

—  Мне бабушка про тебя много рассказывала, тёточка Анастасия. А когда бабушка умерла, я дедушку просить стала. Он про тебя тоже рассказывал. Когда дедушка рассказывает, я о своём секрете для тебя думаю. Дедушка рассказывал, что когда я маленькой была, то сердечко у меня никчёмное было. Тикало неровно. Один раз совсем неровно тикать стало. Тогда привезли на лодке тётю врача. Тётя врач сказала: “Ничего сделать нельзя с таким плохим сердечком, никого оно не послушается. И скоро совсем умрёт”.

Дедушка рассказывал мне, как ты, тёточка Анастасия, тогда тоже на своём старом брёвнышке сидела, на речку смотрела. Потом встала и в нашу избу вошла. Взяла меня на ручки, на травку у двора положила, а сама рядом легла и ручку свою на мою грудку положила. Вот тут положила, где сердечко слышно как тикает. Вот тут. — И девочка прижала свою ручку к левой части худенькой груди. — Дедушка говорил, ты тоже, тёточка Анастасия, стала лежать со мной, как бездыханная, потому что твоё сердечко тихо-тихо, как моё, тикать стало. Потом быстрее твоё стало тикать, и моё за собой зовёт. Послушалось моё сердечко твоего, и вместе они затикали, как надо. Мне дедушка так рассказывал. Он правильно всё рассказывал? Правильно, тёточка Анастасия?

—  Да, Анечка. Правильно говорил тебе дедушка. Твоё сердечко теперь всегда будет хорошим.

—  Значит, твоё сердечко позвало и моё послушалось? Послушалось, да?

—  Да, Анечка, послушалось твоё сердечко.

—  Сейчас я секрет расскажу тебе, тёточка Анастасия. Очень! Очень важный секрет.

—  Расскажи мне свой важный секрет, Анечка.

Анюта поднялась с брёвнышка, стала напротив Анастасии, прижав худенькие ручки к груди. Потом она вдруг... Вдруг маленькая Анютка упала перед Анастасией на колени и, сдавленный волнением, её детский голос произнёс:

—  Тёточка Анастасия, миленькая тёточка Анастасия, попроси своё сердечко! Попроси! Пусть твоё сердечко позовёт сердечко моей мамочки. Пусть приедет моя мамочка ко мне. Хоть на денёчек один приедет мамочка. Ко мне. Вот секрет какой. Пусть твоё сердечко... мамино... сердечко... сер...

Анюта поперхнулась от волнения, замолчала, неотрывно глядя на Анастасию.

Сощуренный взгляд Анастасии устремился вдаль мимо маленькой, стоящей на коленях девочки. Потом она снова посмотрела на неё и спокойно ответила, констатируя этот ужасающий для ребёнка факт. Как взрослому человеку ответила:

—  Моё сердечко, Анечка, твою мамочку позвать не сможет. Твоя мамочка далеко в городе. Она пыталась найти счастье и не нашла его. Она не имеет своего дома, нет у неё и денег тебе на подарки. А без подарков она приезжать не хочет. Трудно ей в городе. Но если она когда-нибудь приедет к вам, ей станет ещё труднее. Горькой и мучительной пыткой станет для неё встреча с тобой. Труднее и страшнее ей станет жить оттого, что увидит она тебя болезненную, плохо одетую. Увидит, как рушатся дома в вашей деревне, как ветхо и грязно в доме, где ты живёшь. Ещё труднее станет твоей маме потому, что она уже не верит в возможность хоть что-нибудь сделать хорошее для тебя. Не верит. Считает, будто бы всё испытала и такая ей судьба предопределена. Она сдалась самой придуманной безысходности.

Маленькая Анюта слушала страшную правду, худенькое тельце её дрожало.

Казалось, неимоверно жестоко говорить такое ребёнку. Казалось, здесь уместнее и нужнее ложь. Погладить несчастную девочку по голове, пообещать скорый приезд её матери. Счастливую встречу.

Но Анастасия действовала иначе. Она высказала беззащитному, беспомощному ребёнку всю горькую правду. Потом некоторое время смотрела, как вибрирует её тельце, и заговорила снова:

—  Я знаю, Анечка, ты любишь свою маму.

—  Лю... Люблю. Люблю и несчастную... свою мамочку, — ответил едва не срывающийся на рыдания детский голосок.

—  Так сделай счастливой свою мамочку. Только ты одна... одна на всей Земле сможешь сделать её счастливой. Это очень просто. Ты стань здоровой и сильной, учись петь. Ты будешь певицей. Твой великолепный и чистый голос будет петь вместе с твоей Душой. Твоя мама может встретиться с тобой через двадцать лет и станет счастливой, увидев тебя. Но твоя мама может приехать к тебе и будущим летом. Ты должна уже к этому времени быть здоровой и сильной. К её приезду. Приготовь сама своей мамочке подарки. Покажи ей свою силу и красоту, и ты сделаешь счастливой свою мамочку, счастливой будет ваша встреча.

—  Но я никогда не смогу быть здоровой. Быть сильной.

—  Почему?

—  Тётя врач. Она в белом халате. Тётя врач сказала бабушке. Я слышала, как она сказала: “Девочка всегда будет квёлой. Потому что девочка “искусственница”. Я “искусственница”. Меня мама не могла молочком из своей груди кормить. В мамочкиной груди не было молочка. А дети, когда маленькие, у своих мамочек всегда из груди молочко пьют. Я видела, когда в деревню одна тётя приезжала с ребёночком маленьким. Я ходила в дом, куда она приезжала. Мне сильно хотелось посмотреть, как из титечек мамочкиных маленькие дети молочко пьют. Я тихо, тихо старалась сидеть. Но меня всегда выгоняли. Тётя-мама говорила: “Чего смотрит она так и не моргает?” Я моргать глазками боялась, когда смотрела, чтобы ничего не пропустить.

—  Ты думаешь, Анечка, тётя врач не ошиблась, сказав, что ты никогда не будешь здоровой и сильной?

—  Как же она может ошибаться? Она в белом халате. Её все слушаются — и дедушки, и бабушки. Она всё знает. И что я “искусственница” знает.

—  А для чего ты смотреть ходила, как ребёночка кормят из груди?

—  Я думала, посмотрю, как ребёночку хорошо, когда с мамочкиной титечки он кушает. Увижу, как ему хорошо, и мне лучше станет.

—  Тебе станет лучше, Анечка. Ты будешь здоровой и сильной, — спокойно и уверенно сказала Анастасия. И, сказав это, Анастасия стала медленно расстёгивать пуговицы своей кофточки и оголила грудь.

Как заворожённая, словно онемевшая от неожиданности, смотрела Анюта на обнажённую грудь Анастасии. На кончиках сосков выступили маленькие капельки грудного молока.

—  Молочко... Мамино молочко! Тёточка Анастасия, ты тоже кормишь маленького ребёночка? Ты мама?

—  Я кормлю этим молочком своего маленького сыночка.

Капельки грудного молока становились всё больше и больше. Одна капелька затрепетала на ветерке, и ветерок сорвал эту капельку с груди Анастасии...

Худенькое тельце Анютки молниеносной стальной пружинкой рванулось вслед за этой капелькой грудного молока. И она... Представляешь, худенькая и болезненная Анютка ловко поймала эту капельку.

Падая на землю, Анютка подставила свои ладошки — и поймала в выставленные ладошки маленькую капельку грудного молока.

Падая, она поймала её у самой земли. Анютка встала на коленки, поднесла к своему лицу сжатые ладошки, раскрыла их, рассматривая мокрое пятнышко. Потом протянула руки к Анастасии.

—  Вот. Я поймала её. Вот она. Не упало молочко для вашего сыночка.

—  Ты спасла капельку, Анечка. Теперь она твоя.

—  Моя?!

—  Да. Только твоя.

Анюта поднесла к губам свои ладошки и прикоснулась к мокрому пятнышку. Закрыв глаза, худенькая девочка долго держала ладошки, прижав к губам. Потом опустила руки, посмотрела на Анастасию и шёпотом, переполняемым благодарностью, произнесла:

—  Спасибо!

—  Подойди ко мне, Анечка.

Анастасия взяла подошедшую к ней девочку за плечи. Погладила по волосам, потом, посадив к себе на колени, наклонила, как грудного младенца, к груди и тихо запела.

Губы Анютки оказались близко от соска Анастасииной груди. Словно в полусне, Анютка медленно приближала свои губы, к груди Анастасии, коснулась ими влажного соска, слегка вздрогнула и стала жадно сосать переполненную молоком грудь Анастасии.

Судя по диктофону, она проснулась через девять минут. Подняла голову и вскочила с колен Анастасии.

—  Я...Ой. Что же наделала я? Выпила молочко вашего сыночка.

—  Не беспокойся, Анечка. Ему хватит. Ты только из одной выпила груди, а в другой ещё осталось. Ему хватит. Мой сыночек может и пыльцу цветочков кушать. Если захочет. А ты теперь всё получила, чтобы не бояться быть сильной, красивой и счастливой. Теперь возьми своё счастье от жизни, от каждого дня её.

—  Я буду сильной и здоровой. Буду думать, как мамочку встретить, чтобы не переживала она, когда увидит меня, а радовалась сильно. Только петь не смогу. Раньше мы с бабушкой пели. Умерла бабушка. Я дедушку прошу, прошу, он не поёт. Только когда водки выпьет, споёт мне, и я ему подпеваю. Но трудно ему подпевать, хрипит его голос. С радиоприёмником тоже пробовала, но трещит приёмничек наш старенький словами непонятными.

—  Ты попробуй, Анечка, пока петь без слов, повторяй голосом за птичками, как услышишь их, за водой, когда журчит она, за шелестом листвы и ветерком, когда сильный он и завывает в ветвях. И у травки звуков много. Много чистых звуков вокруг услышишь, если слышать захочешь. Им и попробуй своим голосом подражать. Они лучшими твоими учителями будут. А я пойду, Анечка, прощай. Пора мне.

Анастасия встала с брёвнышка. Анютка осталась сидеть, прислушиваясь к окружающему её миру звуков. Анастасия подошла к стрелявшему в неё молодому охраннику. Охранник по-прежнему был бледен, с дрожащими руками. Пистолет его валялся рядом на земле. Анастасия сказала охраннику:

—  Не вините себя, не терзайте Душу свою. Она не участвовала в ваших действиях. Это инстинкт. Вы научились, не раздумывая над ситуацией, защищать то, что приказано. Вот и выработался инстинкт. Не хорошо, если инстинкт берёт верх над всем в человеке. Когда инстинкт главный, тогда человек не главный. Тогда не человек получается. Вы подумайте, может, лучше вернуться к себе — человеку.

От спокойных интонаций голоса Анастасии у охранника перестали дрожать руки, исчезла бледность с лица. А когда она закончила говорить, лицо охранника до кончиков ушей пылало красным цветом.

Потом Анастасия попрощалась с деревенскими стариками и пошла в сторону тайги. Мы молча долго смотрели вслед уходящей от нас Анастасии. И вдруг услышали необыкновенно чистый детский голос.

Сидящая на брёвнышке Анюта пела какую-то старинную, наверное, услышанную от бабушки песню. И как пела! Чистый голос её брал невероятно высокие ноты, заполняя пространство, и завораживал Душу.

Дождик поливает,

Брат сестру качает.

Брат сестру качает,

Песню напевает.

Анюта закончила песню и стала пристально смотреть на нашу всё ещё стоящую без движения группу. Потом Анютка встала, подняла с земли тоненький прутик и сказала:

—  Плохие вы дяди. Такие большие, а всё равно плохие. После этих слов она пошла на нас с маленьким прутиком в руке. За ней молча двинулась группа старушек и стариков. И тут мы все, все до единого стали отступать перед ними. Мы пятились до самого стоящего у берега теплохода, потом, толкаясь, быстро взбирались по трапу на теплоход. Когда уже собрались убирать трап, капитан вдруг увидел, что на борту теплохода оказались и два вертолётчика.

—  А вы куда забрались? Вертолёт на кого бросили? — крикнул из рубки капитан.

Вертолётчики спрыгнули с теплохода и побежали к своей технике.

Мы уходили, оставив на берегу бочки с горючим и палатки. Никто и не подумал их разбирать.

СОТВОРИ СВОЁ СЧАСТЬЕ

Когда Александр прервал свой рассказ, я не мог не высказать свою неприязнь к нему:

—  С вами мне всё ясно. Палатки они оставили. Бочки. Жалко только, что лишь сединой только отделались. Блаженная она — Анастасия. Сразу было ясно, любой нормальный человек с первых слов понял бы, увидев вас. Понял бы, кто перед ним и чего хочет. А она Душу перед вами изливать стала.

—  Она всё понимала. Зачем пришли и что хотели от неё. Понимала. Но говорила не с тёмной стороной человеческого “Я”. Она игнорировала тёмную сторону, общаясь только с тем светлым, что было в душе у каждого. Тем и изменила нас всех. Я ведь учёный. Психологией увлекался.

—  Тоже мне учёный. Для чего твоя наука нужна, если задним числом мыслишь?

— Оттого так случается, что жизнь зачастую быстрее и точнее свои события выстраивает. К тому же Анастасия оказалась... Нет, я остерегусь пока давать ей определения, как и другому явлению...

— Какому?

— Как бы это сказать?.. Ну, понимаешь?.. Те старики, старушки из таёжной заброшенной деревеньки, они и сейчас на нас идут. И девочка худенькая с тоненьким прутиком впереди...

— Куда идут? Где?

— На нас, на всех, кто был там и видел их. Я думал, только со мной такое творится, как глаза закрою, так сразу и вижу их, а иногда они возникают, как только совершаю какие-то действия, наверное, по их мнению, непотребные. Я думал, только со мной такое происходит, но я разговаривал с другими... С теми, кто побывал там, такое же происходит.

— Ну, так это в мыслях ваших, в представлениях.

— Какая разница? Отступать перед ними всё равно приходится.

— Что же страшного может быть в немощных и безоружных стариках? Чего вы испугались?

— Мне пока и самому не понятно, чего мы испугались? Может быть, собственной... может быть, мы переступили некую черту вседозволенности?..

— Какую ещё черту? С ума сойти можно с такой философией, может, думать надо во время, когда дела ка- кие-то делаешь?

— Может, думать во время... Всем нам надо задуматься...

—  А с чего это ты взял, что после разговора Анастасии с девочкой судьба у девочки поменялась и у матери её? Да ещё и у жителей деревенских?

—  Говорю же тебе, я психологией увлекался. Как учёный могу тебе сказать: Анастасия полностью поменяла жизненную программу Анютки.

Брошенный на попечение стариков больной ребёнок, маленькая девочка сидела беспомощная в уголочке грязной избы и ждала приезда своей мамы. Её уверяли: “Приедет твоя мамочка. Играть будет с тобой, подарки привезёт”. Уверяли, думая, что дело творят благое враньём. А мать её тем временем в городе спивалась от безысходности. Ложные уверения обрекли девочку на бесплодные ожидания.

Так и мы в своей жизни зачастую ждём сошествия свыше. Кто-то должен прийти и сделать нас счастливыми, изменить судьбу.

Не оттого ли действуем вяло или вообще бездействуем? Не задумываемся, что нам уже и так всего предостаточно дано и пришедшего к нам сами должны встретить с подарками.

Анастасия поменяла судьбу, будущее, своей простотой и искренностью.

Подумать только, самыми простыми человеческими словами можно изменить судьбу.

Я много раз прослушивал запись диалога Анастасии с Анютой. Думаю, если кто-нибудь другой так же поговорил бы с девочкой, последовал бы тот же эффект. И нужно-то немногое, чтобы говорить так же, как она. Нужно не врать. Нужно просто искренне желать помочь человеку. Помочь, а не сочувствовать. Нужно быть свободным от кармических догм или, вернее, быть сильнее их. Можно порассуждать о карме, о безысходности, кармической предначертанности для маленькой больной девочки. Но Анастасия оказалась сильнее этой предначертанности. Она на неё попросту не обратила внимания. И другой так бы смог. Ведь словами всё делалось, обычными нашими словами. Только необходимо, чтобы прозвучали они в нужном месте и в нужное время, в определённой последовательности были сказаны. Сделать это умом трудно. Возможно, что та чистота помыслов, о которой говорит Анастасия, и расставляет эти слова автоматически в определённой последовательности, оттого и действенны они.

—  Ну, это всё твои теории, предположения. Надо ещё в жизни реальной посмотреть, в будущем, изменится судьба от каких-то слов или нет. Да что может измениться в жизни для этой девочки? Если только чудо какое-то произойдёт.

—  Чудо и произошло. Оказалось, все чудеса в нас.

—  Какое чудо произошло?

—  Маленькая Анютка перепрограммировалась. Сломала все кармы свои и окружающих.

—  Что значит сломала? Тебе это откуда известно?

—  Мне известно. Спустя некоторое время поехал я в эту деревушку. Решил отвезти Анютке свой приёмник, раз её хрипит, и антенну им на крыше поставить. Иду к дому Анютки по отремонтированным деревянным мосткам. Раньше они совсем прогнившие были, а тут все прогнившие доски на новые заменены. “Надо же, — думаю, — с чего бы это благоустройство такое?” Деда Анютки увидел сидящим на крыльце и сапоги в ведре моющим. Поздоровался с ним, рассказал о цели приезда.

—  Ну ладно, — говорит дед. — Проходи в избу, коли так. Обувку только тебе снять придётся. Порядки, видишь ли, у нас новые заведены.

На крылечке разулся я. Вошли мы с дедом в избу. Там по-простому всё, по-деревенски, только очень чистенько и уютно.

—  Внучка вот такой порядок у нас завела, — сообщил дед. — Долго она старалась. Пол драила, перемыла всё. Больше недели с утра до вечера как заведённая. Отдохнёт и снова за уборку. Стены побелить меня уговорила. А теперь, как в сапогах в избу войду, след на полу остаётся, она тут же тряпку берёт и начинает следы вытирать. Ну, так лучше их не делать, следы. Тапочек у нас нет. Вместо тапочек она калоши старые приспособила. Надень калоши. Присаживайся.

Я присел за стол, покрытый старой, но чистенькой скатертью. В одном месте скатерть была потёртой и на часть потёртости, насколько могла сделать аккуратно детская рука, был пришит цветной лоскуток в форме зайчика. Посередине стола стоял гранёный стакан, в котором аккуратными лепестками торчали уголочки тетрадных листиков вместо салфеток.

—  Я смотрю, и деревеньку вашу благоустраивать начали. И на вас власти внимание обратили, раз тротуар деревянный отремонтировали, — сказал я деду.

А он мне отвечает:

—  Да не власти у нас орудуют. Нет им дела до нас, властям. Это внучка, Анютка, непоседой стала.

—  Как — Анютка? Она же маленькая ещё, чтобы тротуар отремонтировать. Там же доски тяжёлые.

—  Тяжёлые доски. Да... На охоту я как-то собираюсь. За Анюткой попросил соседку приглядеть. А мне внучка и говорит: “Иди, деда, по делам своим. Не беспокойся, я сама со всем справлюсь. Только разреши мне доску, которая у сарая стоит, попилить.”

Удивился я, да, думаю, пускай играет ребёнок, раз нравится ей так играть. Положил ей доску на полено, дал пилу, ножовку и пошёл на охоту. Потом соседка рассказала.

Анютка куски трухлявой доски из мостиков повытаскивала. Верёвочкой размер сняла и по этому размеру доску, что я ей дал, пилить стала. Полдня, говорит соседка, пилила Анютка доску, но справилась всё-таки. Потом и притащила доску к мосткам, приладила её на место, где была трухлявая.

—  Да как же она, такая худенькая, слабенькая, могла дотащить тяжёлую доску?

—  Помощник у неё обзавёлся. Ещё два месяца назад подружилась она с псиной осиротевшей, лайкой сибирской. Бабка одна умерла на другом краю деревни нашей. Здоровая псина осталась. Ещё на похоронах Анютка всё гладила её. Потом поесть ей носила. Лайка эта сначала от двора своего не уходила, хоть и не было никого в избе. Одна старуха жила. Анютка собаку несколько дней кормила. Она и пошла за Анюткой, так теперь и ходит за ней неотступно. Помогает псина старая во всех причудах внучкиных. Вот и доску помогла тащить. Верёвкой доску Анютка обмотала за один конец, сама взялась тащить, за другой — псина эта здоровенная зубами уцепилась, так и притащили они её к мосткам. А потом Анютка у соседки гвоздей попросила, молоток мой взяла. И давай пытаться доску приколачивать гвоздями к месту. Да не получалось у неё. Соседка увидела, как сидит Анютка на мостках, заколотить гвоздь пытается. Руку себе молотком в кровь сбила. Псина рядом сидит, смотрит и скулит.

Соседка подошла, отобрала молоток и приколотила ту доску гвоздями. Назавтра, к вечеру, увидела соседка, как Анютка вместе со своей собакой снова доску тащит. Новую дырку на мостках латать.

“Ты что же, Анютка, так и будешь ко всем дыркам доски новые прибивать? Другое занятие, девичье, не можешь для себя придумать?” — спрашивает соседка. Внучка ей и отвечает: “Очень надо, тёточка, так сделать, чтоб мостки вдоль всех домиков были новые, без дырок. А то гости вдруг приедут в какой-нибудь дом, пойдут по мосткам, а на них дырки, и испортится у гостей настроение весёлое. И мамочка моя, как приедет, может расстроиться мосткам непраздничным”.

Соседка приколотила вторую доску. А потом скандалить со всеми стала соседка. Ходит по дворам, кричит баба на всех: “Ремонтируйте мостки у своих домов! Не могу смотреть, как ребёнок из-за вашего разгильдяйства мается. Руки в кровь избивает”.

Так, смотришь, и отремонтировали мостки, каждый у своего дома. Чтоб не слышать, как баба скандалит.

—  А где же сейчас ваша внучка? — спросил я у старика.

—  Краску она до крайней избы потащила, там, наверное, и заночует в крайней избе, у стариков Лосиных. Да... Там может и заночевать...

—  Какую краску, зачем?

—  Обыкновенную краску, масляную, ярко-оранжевую. У теплохода она краску за рыбу выменивает. Блажь теперь у внучки новая поселилась.

—  Какая блажь?

—  Решила она, чтоб все избы весёлыми выглядели. Радостными. Как теплоход подходит, ну, тот теплоход, что рыбу отловленную собирает, она им рыбу тащит, за краску всю отдаст. А потом банку эту в какую-нибудь избу тащит. Просит, чтоб наличники вокруг окон покрасили. Старики и красят. Скоро до меня очередь дойдёт. Ладно уж! Покрашу. Отчего же не покрасить. Может, и лучше, если покрасить, если избы веселее будут снаружи выглядеть.

—  А где она рыбу берёт?

—  Сама рыбу и ловит. Каждый день хоть три, хоть две белорыбицы да притащит утром, а бывает, и больше. Хоть бы раз не притащила, так нет же, цепляются рыбины на её крючки. А мне каждое утро с моим радикулитом: вставай, и всё тут. “Вставай, деда. Засоли рыбу, чтоб не пропала”. Каждое утро так, — ворчал беззлобно дед.

—  Как же ей удаётся со снастями справиться? Одной?

—  Так говорю ж тебе, помощник у Анютки, лайка эта старая, сибирская. Псина старая, да умная, слушается её. Во всех причудах способствует. Закидушку мою с пятью крючками Анюта берёт, наживку на крючки приспособит и с лайкой к реке вечерком, место там у неё излюбленное. Один конец лески к штырю на берегу привяжет, потом на палку леску набросит, псина эту палку в зубы и плывёт. Плывёт, пока Анютка на берегу ей вслед непрерывно так приговаривает: “Плыви, Дружок, плыви, Дружок”. Собака и затаскивает закидушку, пока Анютка ей с берега приговаривает. А как до места дотащит, Анютка по-другому приговаривать начинает: “Ко мне, Дружок, ко мне, Дружок”. Собака палку из пасти выпускает и обратно к берегу. Ну ладно, давай спать.

Старик полез на печь. А я прилёг на деревянный диван. Проснулся на рассвете, вышел во двор и увидел. Внизу у реки Анютка, взявшись за кольцо, тащила закидушку. Огромная сибирская лайка помогала ей. Лайка, вцепившись зубами в кольцо, упиралась, пятилась назад. Они вместе тащили закидушку с приличным уловом.

Анютка была обута в явно размера на три больше, чем ей нужно, резиновые сапоги. Обута на босу ногу.

Когда улов был подтащен к берегу, она схватила сачок и побежала вытаскивать рыбу. Лайка упиралась лапами, держала в зубах кольцо. Анютка зашла в воду больше, чем позволяли сапоги, и вода стала заливаться за голенища её сапог.

Вытащив на берег, она сняла с крючков три приличные рыбины, положила их в мешок. Потом они с лайкой, взявшись за верёвку, тащили фанерку, на которой лежал этот мешок.

В Анюткиных сапогах хлюпала вода, мешая ей идти. Анютка остановилась, сняла один сапог, потом второй и, стоя босыми ногами на холодной земле, выливала из них воду. Обувшись в мокрые сапоги, она продолжала своё дело.

Когда они вместе с лайкой дотащили утренний улов до крыльца, я посмотрел на лицо Анютки и был поражён.

Пылающие румянцем щёки, блестящие решимостью глазёнки и затаённая на губах счастливая улыбка делали её уже совершенно не похожей на жёлто-бледную, прежде болезненную девочку. Анютка стала будить деда, и он, пыхтя, слез с печи, накинул куртку, взял нож, соль, пошёл разделывать рыбу. Когда Анютка поила меня чаем, я спросил, зачем она в такую рань ежедневно притаскивает домой рыбу?

—  Дяденьки с теплохода, что на реке, приходят и забирают у нас рыбу. Мне деньги дают. А ещё я их краску для домиков попросила привезти. Они привезли за рыбу. И материю красивую на платье привезли. За эту материю я им всю рыбу отдала, что за неделю поймала,— ответила Анюта и достала большой кусок великолепной шёлковой ткани.

—  Так здесь, Аня, не на одно платье хватит. Зачем тебе столько много? — спросил я.

—  Это не мне. Это для мамочки моей подарок я приготовила, когда мамочка моя приедет, я ей ещё и платочек подарю красивый и бусы длинные тоже подарю.

Анютка вытащила из потёртого старого чемодана импортные женские колготки, жемчужные бусы, великолепный цветастый платок:

—  Пусть не расстраивается мамочка, что не может мне подарки купить. Я сама теперь ей всё покупать буду. Чтоб не думала мамочка, будто жизнь её не сложилась.

Я смотрел, как она радостно показывает мне подарки для своей мамочки, вся счастливая, любуется ими, и понял: из совершенно беспомощного, жалкого и ожидающего чьей-то помощи существа маленькая Анютка превратилась в деятельного, уверенного в себе человека. И тем счастлива, что получается у неё, а может быть, ещё от чего-то её счастье... Теперь, я думаю, счастье каждого внутри у каждого. Оно в определённом уровне осознанности. Только с помощью чего достичь этого уровня, вот в чём вопрос! Анастасия помогла маленькой Анютке. Сумеет ли помочь она всем остальным? А может, нам самим нужно как-то соображать научиться...

Александр замолчал, и мы стали думать каждый о своём.

Закутавшись в полушубок и положив голову на бревно, я стал смотреть на яркие северные звёзды, казалось, они были совсем низко над нами и тоже обогревались пламенем костра. Я попытался заснуть.

Поспав часа три, на рассвете мы с Александром подошли к катеру. Но прежде чем оттолкнуть катер от берега, Александр вдруг заявляет мне:

—  Думаю... Уверен. Не стоит тебе в тайгу идти. Не найти тебе теперь Анастасию. Никому не найти, и тебе тоже.

—  Почему?

—  Ушла Анастасия. Ушла вглубь. Не могла она не уйти. Ты, если пойдёшь, погибнуть можешь. Не приспособлен ты для тайги. А тебе ведь писать ещё нужно. Выполнить обещанное ей.

—  Чтобы писать дальше, мне необходимо услышать её ответы на многие вопросы читателей. О воспитании детей, о религиях...

—  Не найти теперь её никому.

—  Да что ты заладил, не найти да не найти. Я знаю, где поляна её находится, найду.

—  Не найти, говорю. Анастасия не может не понимать, что охота на неё началась.

—  Какая охота? Местных охотников кто-то подкупает? Как вас с Егорычем?

—  Да мы с Егорычем убедить пытаемся, чтоб не мешали ей, не тревожили. Когда убедить не удаётся, отвозим на противоположный берег. Охотников местных не подкупить, у них свои законы и ценности свои. Про Анастасию они до тебя ещё знали. Относились к ней с глубоким уважением. Даже между собой говорили осторожно, не понравится охотникам постороннего в тайге видеть, а стреляют они метко.

—  Кто же тогда за ней охотиться может?

— Думаю, это тот, кто привёл нас к сегодняшнему дню такими, как мы есть... И дальше вести продолжает.

—  А конкретнее?

—  А конкретнее каждому самому вычислять нужно.

—  Ну, а всё же, ты кого имеешь в виду? Таких, как Борис Моисеевич?

Что он, лишь орудие. Нечто незримое с нами играет. И Борис Моисеевич сейчас понимать это стал, и тот, кто за ним стоял, тоже, похоже, понял.

КТО МЫ?

— Месяц назад Борис Моисеевич снова приезжал в эти края, — рассказывал мне Александр. — Он был уже без охраны и помощников. Тихий и задумчивый, разыскал меня. Проговорили мы с ним целый день. Скорее, это был не разговор, а его исповедь. Не мне, конечно, а самому себе исповедь. Он подарил мне копию своего отчёта о контакте с Анастасией. Я сделал для тебя выписки из него, хочешь, прочитаю?

—  А для кого этот отчёт делался?

—  Не знаю, и сам Борис Моисеевич не знает. Со своим заказчиком он встретился в солидном зале с камином. Заказчик назвался представителем Международной академии. А академий сейчас много развелось попробуй, разберись, какая наиболее серьёзная. Сейчас ведь о серьёзности по величине финансирования стали судить.

Заказчик этот на финансирование не скупился, всю поездку оплатил сразу наличными, премию пообещал группе немалую и включение всего отдела, возглавляемого Борисом Моисеевичем, в серьёзную научную программу, связанную с Анастасией.

Когда Борис Моисеевич с ним после возвращения встретился и отчёт ему представил, заказчик просмотрел отчёт бегло. Похоже, он уже был информирован, бросил листки с отчётом в камин, а Борису Моисеевичу сказал:

—  Перед вами стояла задача налаживания контакта с объектом “Х”, как вы сами назвали Анастасию. Вы применили при выполнении задачи не только свои научные методики, способности к убеждению, но и насилие. Насилие — это ваша инициатива. Мы решили удвоить ваш гонорар за организацию экспедиции, но на будущее прервать с вами наши взаимоотношения. Получите свой гонорар, — указал он на дипломат, стоящий рядом с креслом,— и забудьте об экспедиции.

Борис Моисеевич пытался объяснить, что насилие произошло случайно и ему самому вся история неприятна, и он понимает, какой вред для будущих контактов с Анастасией нанесла неловкость их группы, и потому он лично отказывается от гонорара вообще.

И тогда сидевший у камина человек встал с кресла и, не терпящим возражения голосом, произнёс:

—  Возьмёшь. И уйдёшь. Не ради дела твоё рвение было, а ради денег. Так получи их. Больше ты нам не пригодишься.

Борис Моисеевич взял дипломат с деньгами и вышел из обширного кабинета-зала. Он пытался делить деньги поровну между участниками экспедиции, но не все их брали. Эти деньги словно подчеркивали величину чего-то неприятного, содеянного людьми, участниками экспедиции.

—  Почему ты мне только выписки сделал из этого отчёта? — спросил я у Александра.

—  Судя по книге, ты не очень-то любишь читать труды, изобилующие непонятными для тебя терминами. Я постарался главное выписать, и без особой терминологии.

—  Ну и что они говорят об Анастасии?

Александр достал из кармана печатные листки и прочитал мне:

—  “Объект “Х” не может быть подвергнут исследованиям обычными, известными нам сегодня научными способами.

Критерии оценки, общепринятые в научных кругах, неизбежно создадут определённые рамки, оставив за ними неизвестные ранее свойства и возможности явлений, возникающих и связанных с отдельными ситуациями, скорее всего, при меняющемся психическом состоянии объекта “Х”.

Как информационный источник в различных областях научных изысканий, “объект” может быть непревзойдённым относительно известных науке источников.

Сам объект, скорее всего, носителем информации не является. Простого интереса к получению и анализу информации не имеет, однако при возникновении значимой для него цели и — как следствия — желания информация поступает к нему в отобранном кем-то виде и необходимом количестве и мгновенно может находить практическое применение объектом “Х”.

Наша группа смогла дать лишь некоторые гипотезы. Но и подтвердила “опытным” путём ряд высказываний объекта “Х” относительно растений. Констатировала факт существования луча. Научные термины “торсионное поле”, “радиоволновые излучения” здесь, скорее всего, не подходят. Они если и могут быть использованы, то лишь потому, что нет других, наиболее подходящих.

Самым невероятным и сомнительным, на наш взгляд, предполагалась возможность заложить, спрятать в тексте книги сочетания и знаки, по терминологии объекта “Х”, “глубин вечности и бесконечности космоса”.

По утверждению самого объекта, эти знаки могут благотворно воздействовать на людей.

Мы предполагали провести серию опытов, сопоставив параметры физиологических изменений в человеке до и после прочтения книги, с помощью приборов, применяемых в медицине. Однако теперь это большого смысла не имеет.

Уже сейчас мы вынуждены констатировать бесспорность их существования. Их воздействие происходит не через физиологические, материальные органы, а на каком-то неосязаемом, нематериальном уровне социума.

Создаётся впечатление, что в среде живущего на земле сообщества людей начинает происходить реакция, которую мы не в состоянии контролировать, а следовательно, и остановить.

Основным фактом, подтверждающим её существование, служит психическая реакция соприкоснувшихся с книгой людей. Опрос, тестирование, анализ корреспонденции читателей свидетельствуют о возникновении у большинства творческого порыва, который выражается в форме поэтических сочинений, создания рисунков, песенного творчества. У многих появляется потребность прикоснуться к растению, посадить растение, изменить профессию. В отдельных случаях после прочтения наступает значительное улучшение самочувствия, исчезновение симптомов заболевания.

Нами проведён эксперимент над тридцатью имеющими разные заболевания людьми. Им было предложено в кабинете психотерапии и лечебного сна чтение текста книги. У двадцати семи наблюдалась эмоциональная сосредоточенность, сон не наступал, в крови повышался гемоглобин. Если предположить, что реакция читателей происходит за счёт яркости литературно-художественного образа, то можно утверждать — данный образ посвоему психологическому воздействию превосходит на несколько порядков все ранее известные, включая классические и библейские.

Бесспорность данного утверждения показывает процентное отношение читателей, выразивших своё отношение в поэтической или иной творческой форме. Среднестатистически оно выражается как 1 к 19. При этом сам стиль изложения автора прост до примитивизма. Не соблюдаются устоявшиеся каноны литературно-художественного творчества, в тексте присутствуют грамматические ошибки. Но при этом тестирование текста с помощью компьютерной программы удобочитаемости показывает, что удобочитаемость составляет восемьдесят и более процентов!

При непосредственном контакте с объектом “Х” мы наблюдали явление, нигде ранее не встречавшееся и не соответствующее ни одному из наблюдаемых и описанных уфологами.

Мы наблюдали шарообразный энергетический сгусток, похожий на большую шаровую молнию. Его энергетический потенциал превосходит существующие представления сегодняшней науки о силе природных энергий. Его способность локально менять гравитационное поле земли даёт ему возможность в одно мгновение превратить в космическую пыль всё, что не держится корнями за землю.

В момент нашего контакта гравитация земли была изменена незначительно, но при увеличении его усилий мы и все материальные предметы могли попросту оказаться в бездне космоса, при этом вокруг объекта “Х” гравитационное поле не менялось, что говорит о возможности избирательности действий.

Изменению земного притяжения явно предшествовало уменьшение голубого спектра дневного света.

В качестве гипотезы можно предположить, что так называемое притяжение земли зависит не от самой земли, её массы, а от светового давления, исходящего от неких космических объектов, энергий или созданной кем-то оболочки земли.

Объект “Х”, несмотря на возможность получения больших объёмов информации, не стремится к её анализу и воспринимает получаемое на уровне чувств, интуиции, отчего и происходит впечатление наивности. Взаимоотношения объекта “Х” с энергетическим сгустком обыденны и просты, они строятся на уровне чувств, при полном отсутствии подобострастия, преклонения. При взаимоуважении друг к другу они сохраняют полную свободу действий.

Наблюдаемый нами светящийся энергетический сгусток обладает разумом и, что самое невероятное, чувствами, такого не отмечалось уфологами ни в одном НЛО. Свидетельством чувственности служит то, что при контакте лучи энергетического сгустка поглаживали ноги и волосы объекта “Х” и сам он своими действиями реагировал на эмоциональное состояние объекта “Х”.

Одновременно с возможностью физиологического воздействия на материю виденный нами объект обладает способностью к психологическому воздействию.

В качестве гипотезы объект “Х” можно отнести к земному человеку, с которым периодически входят в контакт представители внеземной цивилизации, или с ним общается некое природное явление, неподверженное изучению.

В качестве гипотезы можно было бы и сам объект “Х” отнести к одной из внеземных цивилизаций, однако заявление самого объекта: “Я человек. Женщина”, мешает нам это сделать. Подобное заявление ставит нас в тупиковую ситуацию, так как возникает вопрос: “Кто же тогда мы?” Или по-иному: “По пути прогресса шло человечество или по пути регресса?”

МУТАНТЫ, СОТВОРЁННЫЕ ЛЮДЬМИ

— Ладно, хватит, — прервал я Александра. — Для меня Анастасия — отшельница. Пусть с необычными способностями, но, думаю, Она — Человек. Лучше пока на это надеяться. Если во всё вдумываться, крыша может съехать. Заводи свою тарахтелку, поехали.

До заброшенной деревушки катер доставил нас часа за четыре. Когда я уже высадился на знакомый берег, Александр тоже вылез из катера и снова за своё:

— Ушла Анастасия, Владимир, ты подумай хорошенько, может, всё-таки отменишь свой поход к таёжной поляне? Не дойти тебе до неё.

—  Пойду. — Я поднял рюкзак, чтобы надеть его на плечи, и вдруг увидел, как Александр вытаскивает из ножен большой охотничий нож.

Бросив рюкзак, я стал искать на земле что-нибудь подходящее для обороны. Но Александр, оголив по локоть правую руку, вдруг сам себя полоснул ножом по руке. Хлынувшую из раны кровь он закрыл своим белым льняным шарфиком. Потом он попросил меня взять из катера аптечку и перевязать ему руку. Ничего не понимая, я сделал это. Он протянул мне испачканный кровью шарф:

—  Повяжи на голову.

—  Зачем?

—  По крайней мере, охотники тебя не тронут. В раненых они не стреляют.

—  Да что они, дураки, что ли, твои охотники? Подойдут, сразу увидят бутафорию.

—  Они не подходят. Зачем рисковать? Тропы и угодья у каждого свои. Если с добром человеку в тайгу надо, то сначала он поговорит с охотниками, расскажет о себе, о намерениях, согласует поход свой. Если с добром, они помогут, посоветуют и проводить сами могут. Про тебя они ничего не знают. Могут и не разбираясь шлёпнуть, но в раненого они не стреляют.

Я взял испачканный в крови шарф, повязал его на голову.

—  Может быть, спасибо тебе сказать надо, но что-то не хочется спасибо говорить.

—  И не надо. Не за спасибо я. Просто хоть что-то хочется сделать. Возвращаться будешь, костёр на берегу разожги. Время от времени проходить невдалеке буду, дым увижу — заберу тебя, если сможешь вернуться.

При подходе к тайге я увидел, что метрах в ста от меня идут две собаки. “Наверное, деревенские, — подумал. — Хорошо бы поближе подошли ко мне, всё-таки с собаками спокойнее”. Я даже попробовал поманить их к себе, но собаки не подходили, продолжая двигаться параллельным мне курсом, так и вошли мы в тайгу. Зря пугал меня Александр. Не показалась мне тайга враждебной. Может быть, из-за ощущения, что здесь, среди этих деревьев и завалов, живёт Анастасия, а она хоть и странный, но всё же добрый человек. Но главное — в этой тайге с её завалами, необычными для городского жителя звуками и воздухом живёт мой родной сын. От такого осознания тайга чуть-чуть роднее стала казаться.

Двадцать пять километров от берега до поляны пройти труднее, чем по простой дороге, потому, что приходилось то через дерево поваленное перелезать, то кусты обходить. Когда с Анастасией шёл, за разговорами не замечались такие преграды. Главное, чтоб с направления не сбиться из-за них, и я всё чаще стал поглядывать на компас, подумал: “Как же Анастасия находит поляну без компаса? И тропы никакой нет”.

Отдыхая через каждый час пути, я к полудню добрался до мелкой речушки метра два шириной. Когда с Анастасией шёл, мы тоже пересекали речушку. Я решил перейти на другой берег и сделать длительный привал на примыкающей к реке поляне. Пошёл по упавшему в речку стволу полусгнившего дерева. Дерево не доставало немного до берега, и я сначала бросил рюкзак, потом прыгнул сам. Да как-то неловко получилось. Нога попала на какую-то корягу и подвернулась, или что-то растянулось в ней. Очень сильная боль пронзила ногу и даже в голове отдалась. Немного полежав, я попытался встать и понял, что идти не смогу. Так и лежал, раздумывая, как быть дальше. Я пытался вспомнить, что обычно делать нужно, когда подворачивается нога или растяжение происходит. Но вспоминалось плохо, наверное, боль мешала вспомнить. Потом решил: буду лежать, перекушу, может, боль утихать начнёт. Если понадобится, костёр разведу, переночую. К утру, может, точно нога поправится. На человеке ведь всё постепенно заживает.

И тут я снова увидел собак. Их было уже четыре, а с другой стороны — ещё две. И они никуда не шли. Они залегли с разных сторон, метрах в десяти от меня. Собаки были разнопородными, одна эрдельтерьер, другая боксёр, остальные какая-то помесь. И маленькая болонка среди них была. Шерсть на собаках — клочьями, худые, у эрдельтерьера гноились глаза. Я вспомнил рассказ помощника капитана о подобных собаках. И от осознания ситуации даже боль в ноге на какое-то время ощущать перестал.

Помощник капитана штабного теплохода рассказывал, как люди, желающие избавиться от своих четвероногих, отвозят их куда-нибудь подальше и бросают. Если бросают в черте города, кошки и собаки группируются вокруг помоек, дающих им хоть какое-то пропитание. Когда собак отвозят в глухие места, подальше от города, они сбиваются в стаи и добывают себе пропитание, нападая на живность. И на людей, особенно одиночек, нападают. Собаки эти — пострашнее волков. Они стараются подстеречь подраненную или выбившуюся из сил жертву, набрасываются на неё одновременно. Сбившиеся в стаи, бездомные, озверевшие собаки пострашнее волков ещё и потому, что они лучше волков знают повадки людей и ненавидят их. Они — злые на людей, охотиться на дичь, как волки, у них опыта нет, на людей — есть.

Особенно страшно, если в стае такой окажется хоть одна собака, которую тренировали нападать на человека.

У меня была собака, и я тоже водил её в собачью платную школу. Там среди прочих упражнений по выполнению всяких команд есть и упражнение по нападению на человека. В собачьей школе помощник инструктора надевает на себя ватное пальто с длинными рукавами и собаку учат на него нападать, кусать с остервенением. Если собака хорошо выполняет упражнение, её за это поощряют, лакомство дают. Вот и доупражнялись, умники.

Интересно, есть ли хоть одно существо на белом свете, кроме человека, которое занималось бы обучением других видов существ в нападении на себе подобных?

Окружившие меня собаки сжимали кольцо. Подумалось: “Надо как-то показать им, что я живой ещё, могу двигаться, обороняться”. Я поднял короткую палку и швырнул в большую ближайшую и облезлую псину. Собака увернулась от палки и снова залегла. Палок поблизости больше не было. Тогда я достал из рюкзака две жестяные банки с консервами. Пока доставал, самая маленькая собака — болонка — подкралась сзади, рванула меня зубами за штанину и отскочила, остальные собаки наблюдали. Наверное, остальные собаки смотрели, какая у меня будет реакция на нападение болонки.

Я швырнул одну банку в крупного ближайшего пса, другую в болонку. Больше бросать было нечего. В сознании наступила какая-то безысходность.

Я представил, как собаки будут рвать моё тело и жрать его куски, а я при этом, некоторое время в сознании находясь, буду видеть всё, корчиться от боли, потому что мгновенно собаки убить не смогут. И у меня с собой ничего нет такого, чтоб умереть быстро, без длительных мучений.

Ещё жалко стало, что рюкзак с подарками для Анастасии от читателей не донёс и для сына в рюкзаке разные детские штучки, необходимые для маленького ребёнка, тоже не донёс.

Полрюкзака занимали письма от читателей с вопросами, просьбами. Много писем. Необыкновенных писем. О Душе они, о жизни, и стихов много. Может, непрофессиональные стихи, не всегда в рифму, но чем-то хорошие. И вот теперь пропадёт всё. Сгниёт здесь. И тут как-то само собой придумалось. Решил написать записку и вложить в целлофановый мешок с письмами. Записку! Если кто найдёт рюкзак, пусть заберёт себе всё содержимое, и деньги тоже заберёт. А письма читателей, дочери моей, Полине, перешлёт. И написал в записке, чтобы она издала их, когда гонораров за книжки на то достаточно накопится. Нельзя допустить, чтоб столько стихов искренних зря пропало. Многие вообще, может, первый раз стихи написали, от Души они получились. И их единственное в жизни стихотворение пропадёт.

Записка эта с трудом писалась. Руки дрожали. От страха, наверное. И чего человек за жизнь так цепляется, даже в ситуации, когда абсолютно ясно, что всё кончено? Но я дописал записку, вложил её в целлофановый пакет с письмами и обвязал пакет потуже, чтоб влага не попадала. И тут увидел, как окружившие меня псы, подобравшиеся уже совсем близко ко мне, вдруг начинают совершать странный манёвр. Они один за другим переползали от меня. Некоторые привставали и смотрели в другую сторону, не на меня, и снова залегали, как в засаде. Я встал на ногу, чтобы посмотреть, что их отвлекло. И увидел... Увидел, как вдоль ручья стремительно бежала Анастасия.

Она бежала своим красивым бегом, от которого развивались её золотистые волосы.

Сначала я залюбовался этой картиной, но вдруг меня осенило: собаки! Они почувствовали, что добычу их могут отобрать, и готовились к нападению на стремительно приближавшуюся к нам Анастасию.

Изголодавшиеся, озверевшие псы будут с остервенением драться за свою добычу до конца. Одна Анастасия ничего с ними сделать не сможет. Псы её растерзают, и я закричал, насколько сил хватило:

—  Стой! Стой, Анастасия! Собаки. Псы здесь озверевшие! Не беги сюда, Анастасия! Остановись!

Анастасия услышала, но нисколечко даже не замедлила своего стремительного бега. Только руку вверх на бегу подняла и помахала. “Что она наделала? — подумал я. — Теперь и явление это необычное помочь ей не сможет”.

Быстро-быстро я достал из рюкзака маленькие стеклянные бутылочки с соком для детского питания. Стал метать бутылочки в собак, пытаясь отвлечь их на себя. Одной бутылочкой я попал, но собаки не обращали на мои попытки никакого внимания.

Понимали, наверное, псины, кто для них реальная угроза. Псы бросились на Анастасию одновременно с разных сторон, как только она вбежала в их круг. И тут... Эх, эту картину нужно только видеть. Анастасия всю энергию своего бега превратила во вращение. Она вдруг со всего разбега резко закружилась волчком, как балерины на сцене делают, только быстрее. Ударившись о вращающееся, как волчок, тело Анастасии, собаки разлетелись в разные стороны, не причинив ей вреда, но тут же стали готовиться к новому нападению на остановившего своё вращение человека.

Я пополз навстречу Анастасии. Она была одета в своё короткое лёгкое платьице. Если б хоть телогрейка была на ней, телогрейку труднее собакам прокусить.

Анастасия припала на одно колено. Она стояла в кругу озлобленных, полу-взбесившихся от голода собак, но лицо её не выражало страха, она смотрела на меня и быстро говорила:

—  Здравствуй, Владимир. Ты только не пугайся. Ты отдохни немножечко. Расслабься. Ты не беспокойся, они ничего не сделают мне, эти голодные собачки. Не беспокойся.

Две здоровенные псины снова с разных сторон бросились на стоящую на одном колене Анастасию. Не переставая что-то говорить, она молниеносным движением рук, одновременно двумя руками, во время их прыжка схватила каждую собаку за переднюю лапу и перевернула собак в воздухе, чуть отклонив своё туловище, давая собакам столкнуться друг с другом и шлёпнуться на землю.

Псы снова залегли, наверное, обдумывая новую атаку, они готовились к атаке, но не нападали.

Анастасия встала, взметнула руку вверх, потом резко опустила, два раза шлепнув себя по ноге.

Из-за ближайших зарослей кустов мгновенно выскочили четыре матёрых волка. В их стремительных прыжках была такая решимость, что, казалось, они не будут разбирать, в каком количестве и какой силы перед ними противник. Они вступят с ним в бой.

Собаки поджали хвосты и бросились наутёк. Волки пронеслись мимо меня, обдав горячим дыханием. Следом за волками, изо всей силы пытаясь не отстать и оттого мельтеша частыми мелкими прыжками, мчался совсем молодой волчонок, похожий на щенка овчарки. Поравнявшись с Анастасией, он вдруг затормозил всеми четырьмя лапами, даже перевернулся. Вскочил и два раза лизнул на босой ноге Анастасии свежую царапину.

Анастасия быстро схватила волчонка поперёк туловища и приподняла от земли:

—  Ты куда это? Рано тебе. Мал ещё.

Волчонок весь задёргался в руках Анастасии, заскулил, как щенок. Ему удалось вырваться, или она сама его отпустила. Только оказавшись на земле, волчонок быстро ещё раз лизнул царапину и припустился догонять волчью стаю.

— Ну почему? — стал я говорить подбежавшей ко мне Анастасии. — Почему ты сразу волков не позвала? Почему?

Анастасия улыбалась, быстро ощупывала мои ноги, руки. Чистым, успокаивающим голосом говорила:

—  Не волнуйся, пожалуйста. Собачкам показать необходимо, что человек всегда сильнее их. Волков они и так боятся. А на человека нападать стали. Теперь не будут на человека... Ты не волнуйся. А я, когда почувствовала, поняла, что ты идёшь... Побежала навстречу. Зачем ты так рисковал? Пошёл... А я потеряла тебя сначала, потом догадалась...

Анастасия отбежала в сторону, сорвала какой-то травы, потом поискала в другом месте и снова сорвала траву. Она растирала траву в своих ладонях и осторожно тёрла влажными ладонями больную ногу. И говорила не останавливаясь:

—  Пройдёт. Быстро пройдёт. До свадьбы заживёт.

Я заметил, она употребляла разные поговорки, и спросил:

—  Ты откуда поговорки наизучала?

—  Слушаю иногда, как разные люди говорят. Чтоб научиться больший смысл во фразе короткой отобразить. А тебе не нравится?

—  Невпопад у тебя иногда получается.

—  А иногда всё же впопад? Здорово, когда впопад?

—  Какой “впопад”?

—  Так ты же это слово первый произнёс. Я повторила только.

—  Скажи, Анастасия, далеко ещё до поляны твоей?

—  Ты половину пути проделал, мы вдвоём теперь быстро дойдём.

—  Быстро, наверное, не получится, нога пока болит.

—  Да, ещё немножечко болеть может. Пусть отдохнёт нога, а пока я помогу тебе идти.

Анастасия легко подняла тяжёлый рюкзак, повернулась ко мне спиной, опустилась на одно колено и предложила:

—  Ты за меня хватайся. Садись на меня. На спину, — она говорила так быстро и решительно, что я и залез ей на спину, обхватив руками за шею. Анастасия быстро встала и легко, вприпрыжку побежала. И всё говорила, говорила на бегу.

—  Тебе не тяжело? — спросил я через некоторое время.

—  Своя ноша не тянет, — ответила Анастасия и ещё добавила со смехом:

— Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик.

—  Стой. Дай слезу. Сам попробую идти.

—  Но мне не тяжело. Почему сам?

—  А что ты про мужика? “Я и баба и мужик”?

—  Так это же просто поговорка такая. Не к месту проговорила её, да? Ты обиделся?

—  Неважно, просто сам хочу попробовать идти. Ты только рюкзак понеси ещё немного.

—  Если самому идти, тогда надо отдохнуть твоей ножке хотя бы час ещё один. Ты посиди пока, я быстро, я сейчас. — Анастасия убежала на некоторое время. Вернулась с пучком разных трав и снова стала втирать их в ногу около ступни. Потом присела рядом, хитро как-то и с улыбкой смотрит на рюкзак и вдруг спрашивает: — Скажи, пожалуйста, Владимир, что в рюкзаке твоём?

—  Некоторые письма читателей. Подарки тебе от них же. И я купил кое-что для ребёнка.

—  Ты мог бы сейчас, пока отдыхаем, показать мне подарки?

—  А ребёночка, сына, ты мне покажешь? Не будешь говорить, что не должен он меня видеть, пока не очищусь?

—  Хорошо. Я покажу тебе нашего сына. Только не сразу. Завтра покажу. Сначала ты поймёшь немножко, как общаться с ним. Ты быстро поймёшь, как увидишь.

—  Пусть завтра.

Я развязал рюкзак и стал доставать сначала подарки для Анастасии. Она брала бережно в руки каждую вещь, с интересом рассматривала её, гладила. Стала звонить в валдайские колокольчики, которые подарила ей Ольга Сидоровна. А когда я подал ей красивый большой цветастый платок, подаренный тоже очень доброй женщиной Валентиной Ивановной, сразу понял: женщины есть женщины, много в них одинакового.

Анастасия взяла платок, развернула его. Потом она проделала с платком массу манипуляций. Повязала платок себе на голову так, как на шоколадке с картинкой “Алёнушка”, и ещё на разный манер.

Анастасия, смеясь, завязывала платок на талии, как цыганка, набрасывала его на плечи и прохаживалась передо мной в каком-то народном танце. Потом свернула аккуратно платок и положила на выложенные на траве подарки, сказала:

— Ты, пожалуйста, скажи, Владимир, каждому человеку. Передай от меня слово “спасибо” каждой женщине за тепло их Души, присланное с этими вещами.

—  Передам, кого увижу. Но больше мне показывать тебе нечего. Остальное не для тебя. Для сына. Всё необходимое. Ты этим пользоваться не можешь, я тебе сам на месте покажу, как придём.

—  А сейчас почему не хочешь? Всё равно же сидим, отдыхаем. Мне очень интересно посмотреть.

Я не хотел показывать Анастасии то, что купил для сына, потому что помнил её слова, которые она сказала ещё при первой нашей встрече: “Тебе захочется приобрести для сына всякие бессмысленные побрякушки, но они ему не нужны, они нужны тебе. Для самоудовлетворения. Какой я хороший, заботливый”. Но всё же решился показать, потому что и самому было интересно, как она отнесётся к достижениям нашей цивилизации в заботе о детях. Я стал показывать Анастасии подгузники и рассказывать, как они эффективно действуют по впитыванию влаги, когда ребёнок в них мочится, и от того кожа ребёнка не преет. Рассказывать всё то, что видел в рекламе по телевизору. Питание детское показал.

—  Видишь, Анастасия, это питание детское, оно — просто шедевр. В нём есть все вещества, для ребёнка необходимые, витаминные добавки в нём тоже есть. А главное, готовить его можно без проблем. Разбавляй в теплой воде — и каша готова. Поняла?

—  Поняла.

—  Ну вот, не зря, значит, трубы заводов дымят нашего технократического мира. Есть среди прочих и трубы заводов, которые выпускают такое вот питание для детей, упаковку. Видишь, на упаковке ребёнок какой красивый, розовощёкий, улыбающийся изображён?

—  Вижу.

Самым последним я показал Анастасии детский конструктор и сразу прокомментировал:

—  Это конструктор детский. Конструктор — не бессмысленная погремушка. Здесь написано, он специально разработан для развития ребёнка. Можно из него машину сделать, как на этой картинке, можно паровозик, самолётик, дом. Ну, он чуть попозже сыну пригодится. Сейчас, конечно, ещё ему осмысливать рано, что как движется, летает.

—  Почему — рано? Сейчас как раз он это и осмысливает, — ответила Анастасия.

—  Вот видишь. Конструктор ему в этом и поможет.

—  Ты так считаешь? Уверен в этом?

—  Тут не только моя уверенность, Анастасия. Так и многие учёные считают, психологи, которые детскую психику изучают. Видишь, они в аннотации своё заключение пишут.

—  Хорошо, хорошо, Владимир. Ты не беспокойся. Сделаешь сам всё, как нужным считаешь сделать. Только ты, пожалуйста, посмотри сначала, как живёт наш сын. Сам и определишь тогда, что ему необходимо в первую очередь.

—  Ладно. Как скажешь, — обрадовался я, что не стала оспаривать Анастасия необходимость привезённых мною вещей, — сам посмотрю и определю.

—  А пока давай спрячем рюкзак твой. Потом, как определишь, какая вещь нужна в первую очередь, я сбегаю и принесу её или весь рюкзак принесу. Сейчас тяжело его нести. Нога ведь болит у тебя, а на меня садиться не желаешь.

—  Ну ладно, давай пока спрячем, — согласился я. — Только письма заберём. В них вопросов к тебе много. Я их все и не запомнил.

—  Хорошо, письма заберём, — согласилась Анастасия. Она взяла пакет с письмами. Я опёрся на её плечо, и мы пошли в сторону поляны Анастасии.

Только к позднему вечеру пришли мы на поляну Анастасии.

Как и прежде, ничего на ней не было. Никаких построек. Даже шалаша не было. Но ощущение складывалось, будто бы пришёл в родной дом. Даже настроение поднялось, и успокоенность какая-то наступила. Уснуть захотелось. Наверное, оттого, что с Александром всю ночь проговорили. “Надо же, — подумалось мне, — абсолютно ничего нет на этой поляне, а ощущение возникает такое, словно в дом пришёл.

Видно, ощущение дома не в том, какая у тебя по величине квартира или даже замок, а в чём-то другом”.

Анастасия сразу подвела меня к озерцу и предложила искупаться. Купаться мне совсем не хотелось, но я подумал, что лучше её пока слушаться во всём, чтоб сына быстрее посмотреть.

После купания, когда вышел на берег, холоднее, чем в воде, стало. Анастасия ладонями согнала с меня воду, травой какой-то потёрла, и тело словно горячее стало. Потом протянула своё платьице и говорит со смехом:

—  Надень, пожалуйста, Владимир, это будет рубашка для тебя ночная. Я одежду твою намочу, постираю. Запах от неё сильный.

Я надел платье Анастасии, потому что понял: надо уничтожить запах.

—  Это для того, чтобы сын не испугался?

—  И для него, — ответила Анастасия.

—  Но в платье одном мне будет холодно спать.

—  Не беспокойся, я всё уже сделала. Ты выспишься, тебе не будет холодно. Под голову положишь с письмами пакет, подушечку заменит он тебе. Я всё придумала, ты выспишься и не замёрзнешь.

—  Опять медведицей обогреваться? Не буду спать с медведицей, лучше сам как-нибудь.

—  Я так всё постелила, что не будет холодно или жарко тебе.

Мы подошли к той землянке, где раньше я спал. Анастасия раздвинула нависшие над входом ветки. Я ощутил приятный запах трав сухих, залез в землянку, погрузился в травы, сон приятной истомой окутывал всё вокруг.

—  Можешь укрыться кофточкой, но и без неё тебе не будет холодно. Если захочешь, я тоже потом рядом лягу. Обогрею тебя, — сквозь сон услышал я слова Анастасии и ответил ей:

—  Не надо. Ты лучше к сыну иди, обогрей...

—  Не беспокойся, Владимир. Наш сын уже во многом самостоятельно справляется.

Как же он может самостоятельно, он же маленький...—  Больше я ничего говорить не мог, погружаясь в глубокое, спокойное блаженство.

НОВОЕ УТРО КАК НОВАЯ ЖИЗНЬ

Проснулся утром. А настроение такое необычно хорошее, что лежу и думаю, не буду пока двигаться, чтоб вдруг не ушло такое настроение. И что это за ночь была такая? И почему так утром оказалось, как будто ночью этой тело и сознание словно в Любви купались. При свете дня мне стало ясно, почему ни холодно, ни жарко ночью не было. Я лежал, погружённый в сухую траву и цветы, они источали приятный запах и грели. Читатели спрашивают часто, как Анастасия зимой, в морозы лютые сибирские, не замерзает, а ведь как просто всё: в стог сена если закопаться, никакой мороз не страшен. Правда, она ещё каким-то образом обогревается, ходит полуобнажённой даже всего при пяти градусах тепла и не мёрзнет и даже купается при такой низкой температуре и не дрожит, как из воды выходит.

Ещё я подумал, когда лежал в блаженстве на сухой траве: “Вот утро настаёт, иль новый день пришёл, а впечатление такое, будто новой жизни начало наступает, вот если бы всегда так было, каждым утром, тогда за жизнь одну как будто тысячу прожил веков и каждый век прекрасен, как это утро. Но как так сделать, чтоб каждый новый день прекрасным был, как это утро?”

Подниматься я стал только, как услышал весёлый голос Анастасии:

—  Если рано кто встаёт, тому Бог много даёт.

Я вылез из прекрасной ночной спальни. Она стояла наверху, у входа сразу. Золотистые волосы были заплетены в косу, а внизу коса травинками обвязана, как бантом. Новая причёска ей тоже очень шла.

—  Пойдём к озеру, умоешься, оденешься, — предложила Анастасия, перебрасывая косу вперёд, как кокетка.

“Надо же, женщины есть женщины”, — подумал я и говорю ей вслух:

—  Очень красивая у тебя коса, Анастасия.

—  Красивая. Да? Очень, очень красивая? — засмеялась она, перекруживаясь.

Мы побежали к озеру. На берегу, на ветках у кустов висели мои рубашка, брюки, майка, в общем, всё, что вечером оставил. Я потрогал, они оказались уже высохшими.

—  Как же они успели высохнуть так быстро?

—  Я помогла им, — ответила Анастасия. — На себя надела и побегала немножко в твоей одежде, она и подсохла быстренько. Теперь ты искупаешься и наденешь её.

—  А ты будешь купаться?

—  Я всё уже проделала, необходимое для встречи дня.

Анастасия перед тем, как я зашёл в воду, натерла моё тело какой-то кашицей из травы. И когда я нырнул, вокруг вода зашипела, тело защипало немножко, но, когда из воды вышел, здорово было. Как будто все поры тела интенсивно сами задышали, и каждая сама воздух вдыхала. Дышать вообще стало легко, свободно.

Анастасия, весёлая, игривая, стала снова, как вечером, руками капельки с тела обтирать. Когда со спины стирала, я вдруг почувствовал, как по спине моей что-то горячее неожиданно полоснуло. Раз, второй, я резко повернулся, а она, двумя руками надавливая свою грудь, пустила мне струйку горячего грудного молока прямо в лицо, потом из другой мне струйку в грудь пустила. И давай с хохотом растирать быстро-быстро.

—  Ты зачем такое выделываешь? — спросил я, как оправился от неожиданности.

—  А затем! А затем! — хохочет Анастасия, потом подала мне брюки и рубашку. Они тоже пахнут не так, как раньше, я сразу это заметил, когда надевал. И сказал твердо Анастасии:

—  Всё я сделал, как ты хотела. Теперь давай показывай сына.

—  Хорошо. Пойдём. Только ты, Владимир, пожалуйста, не пытайся подходить к нему сразу. Ты сначала понаблюдай за ним, понять его попробуй.

—  Хорошо, понаблюдаю, ладно. И пойму.

Мы подошли к знакомой уже мне полянке. У кустов на краю поляны Анастасия говорит:

—  Здесь посидим тихонечко, посмотрим, он сейчас будет просыпаться, и ты его увидишь.

У дерева на краю поляны лежала на боку медведица, но никакого ребёнка я не увидел. Волнение всё больше охватывало меня, и сердце странно биться стало.

—  Где же он? — всё больше волнуясь, спросил Анастасию.

—  Смотри внимательней, — ответила она. — Вот его головка и ножки из-под лапы у медведицы торчат. Он спит на ней, в паху её, там мягко и тепло, над ним она и лапу свою держит, не прижимает, только прикрывает его лапой чуть.

И я увидел. Крохотное тельце малыша покоилось в густой медвежьей шерсти. В паху огромного зверя, под его чуть приподнятой передней лапой. Медведица лежала на боку, не шевелясь, и только головой из стороны в сторону водила, озираясь. Малюсенькие ножки зашевелились в глубокой шерсти, и сразу медведица лапу немножко приподняла. Малыш просыпался. Когда ручкой двигал, медведица подымала лапу, когда опускал ручку, она его снова прикрывала. Только лапой и водила да головой, а туловище не шевелилось.

—   Она что же, так и лежит, не шевелясь, ей же неудобно всё время в одной позе?

—  Она так долго может лежать, не шевелясь. И совсем ей это не трудно. Она от восторга млеет, когда он заползает в свою кроватку. И вообще, теперь она вся из себя важная такая стала. Ответственная. Даже дружка своего к себе не подпустила, когда время настало своим потомством обзаводиться. Это не очень-то хорошо. Но когда наш сын подрастёт немножко, она подпустит к себе дружка.

Я слушал Анастасию и, не отрываясь, смотрел, как снова задвигались маленькие ножки под огромной лапой медведицы. Потом лапа поднялась вверх.

Малыш двигал ручками, ножками, потягивался, поднимал головку и вдруг замер.

—  Чего он двигаться перестал, опять засыпать будет? — спросил я у Анастасии.

—  Смотри внимательнее, он же мочится. Опять не успела медведица опустить на траву вовремя или не захотела, балует она его. Маленький фонтанчик лился на шерсть медведицы. Она, как и малыш, лежала, замерев, даже головой водить перестала и лапой двигать, пока не прекратился этот фонтанчик. Потом медведица стала переворачиваться на другой бок, и малыш скатился на траву.

—  Хорошо. Вот видишь, соображает она, что он ещё продолжит своё большое дело, наш маленький человечек, — весело сообщила Анастасия.

Крохотное человеческое тельце лежало на земле и тужилось. А над ним стояла огромная медведица и, казалось, помогала урчанием своим, словно сама с ним тужилась. Малыш повернулся на животик, задвигал ручками и пополз на четвереньках по траве. Попка его была немножко испачкана в какашках. Медведица шагнула в его сторону и лизнула маленькую человеческую попку своим огромным звериным языком, словно нянька, вытирая испачканное. Её язык толкнул малыша, и он шлёпнулся на животик, но тут же привстал и пополз дальше, а она, медведица, снова за ним и снова лизнула, хотя и так всё уже чисто было.

—  Как ты думаешь, Владимир, смогла бы она подгузники снять или трусики, а потом надеть ему новые? — тихо спросила Анастасия.

—  Да ладно тебе, — также шёпотом ответил я, — и так всё понятно.

Малыш перевернулся на спину, и когда назойливая медведица в очередной раз лизнула его между ног, он изловчился и маленькая ручка уцепилась за шерсть медвежьей морды.

Подчиняясь явно незначительным усилиям ручки, огромная медвежья голова легла на землю у ног малыша, он взял её за морду, второй ручкой подтянулся и стал карабкаться по голове зверя вверх.

—  Куда это он?

—  К глазкам медведицы. Блестят у неё глазки, ему интересно, он всегда их потрогать хочет.

Малыш лежал животиком на медвежьей морде и рассматривал её глаз, потом попытался пальчиком потрогать его, но медведица тут же зажмурилась. Пальчик ткнулся в веки. Ещё немножко подождав и не увидев больше блестящего глаза, малыш стал вниз сползать с медвежьей морды, прополз немножко по траве и замер, что-то рассматривая в ней. Медведица встала и два раза рыкнула.

—  Это она волчицу зовёт. Ей самой почиститься, поесть нужно. Сейчас ты увидишь, как они между собой дружно разговаривать будут, — прокомментировала Анастасия.

Через некоторое время на краю поляны появилась волчица, но медведица встретила её появление совсем не приветственным, а грозным рычанием. И волчица повела себя отнюдь не дружелюбно. Она осмотрела всю поляну. Пружинистой походкой прошлась немного по краю поляны, залегла, потом вдруг сделала сильный прыжок, снова залегла, будто готовясь нападать.

—  Где же дружелюбие их? — спросил я. — Чего медведица позвала, а сама рычит на неё? И волчица тоже грозно ведёт себя?

—  Так они поговорили между собой. Медведица рычанием остановила волчицу, чтобы посмотреть, всё ли с ней в порядке. Не больна ли чем-нибудь, не опасно ли её подпускать к ребёнку человеческому. Достаточно ли сильна, чтобы суметь охранять его. Волчица показала, что с ней всё в порядке. На деле показала, не словами. Ты же видел, и прошлась, и прыгнула достаточно высоко.

Медведица действительно, понаблюдав за волчицей, спокойно заковыляла с поляны. Волчица легла на траву невдалеке от маленького. Малыш ещё некоторое время что-то разглядывал, трогал в траве, потом, заметив волчицу, пополз к ней. Когда подполз, ручками стал трогать её за морду, гладил пальчиком зубы в открытой волчьей пасти, хлопал ладошкой по языку. Волчица лизнула его в лицо, потом маленький Владимир подполз к брюху, потрогал соски волчицы, обсосал свою руку и поморщился.

—  Нашему сыночку кушать время настаёт, — снова заговорила Анастасия. — Но он ещё не настолько проголодался, чтоб у волчицы молоко есть. Я сейчас отойду ненадолго, а ты с краю на полянке посиди, если он увидит и заинтересуется, приползёт к тебе. Только сам его не хватай. Он человек уже, хоть и маленький на вид, бессмысленные улюлюканья он не поймёт. К тому же насилие свершится, если без согласия на ручки его взять. Не поймёт он тебя, если схватишь помимо воли. Даже если из хороших побуждений, но помимо воли. Неприятное впечатление о себе оставишь.

—  Хорошо, не буду я хватать. Так посижу. А волчица не тронет меня?

—  У тебя сейчас запах такой, что не тронет.

Анастасия два раза хлопнула себя по бедру, волчица встала, посмотрела в её сторону, на ребёночка, снова заигравшегося с какой-то букашкой, и подбежала к Анастасии.

Анастасия встала ко мне вплотную и подозвала волчицу подойти ближе и лечь ей жестом приказала.

—  Может, мне погладить её, чтобы подружиться окончательно, — предложил я.

—  Не понравится ей покровительственная фамильярность с твоей стороны. Она всё поняла и не тронет тебя, но и показного превосходства не потерпит, — ответила Анастасия. Отправила волчицу снова на поляну и побежала по каким-то своим делам, пообещав скоро вернуться.

Я вышел из-за кустов, откуда мы с Анастасией украдкой наблюдали за происходящим на поляне. Вышел и сел на траву метрах в десяти от маленького Владимира. Так и сидел на траве минут пятнадцать. Он на меня ноль внимания. Я подумал, если я буду продолжать тихо сидеть, он на меня никогда внимания не обратит. И я щёлкнул раза два языком.

Малыш повернул головку и увидел меня. Сын! Мой сын с интересом неотрывно смотрел на меня, и я на него с волнением смотрел, даже тело от волнения нагреваться стало.

Хотелось подбежать, схватить на руки маленькое тельце, потискать, прижать его к груди. Но просьба Анастасии, а главное, присутствие волчицы сдерживали.

И тут мой маленький сын медленно пополз ко мне. Смотрит на меня неотрывно и ползёт. А в груди у меня сердце так забилось, что слышно его стало, и чего бьётся оно так? Может малыш испугаться, как оно колотится.

А он полз, полз и снова чем-то в траве заинтересовался, стал ручкой тянуться за какой-то букашкой. Потом рассматривать стал что-то ползущее на своей ручке. Три метра. Всего три метра не дополз до меня мой маленький сын.

Из-за какой-то букашки. И что за мир в этой траве, что за жизнь, так его интересующая. Ну и порядки, ну и правила тут лесные. Перед ребёнком отец родной, а его букашка больше интересует. Не должно так быть. Должен понимать ребёнок — отец важнее букашки.

Вдруг малыш снова поднял голову в мою сторону, улыбнулся беззубым ротиком и быстро, шустрей обычного, пополз. Я уже приготовился схватить его, но увидел, он полз мимо, не обращая внимания на меня.

Я оглянулся и увидел: сзади, чуть в стороне от меня, стояла улыбающаяся Анастасия, она присела и положила на траву руку ладонью вверх. Улыбающийся малыш лез к материнской груди. Анастасия не схватила его, а лишь слегка помогла долезть, лишь слегка помогала ему добраться к своей груди. Малыш уже лежал на её руках, хлопал своими ручонками по обнажённой материнской груди и улыбался Анастасии. Потом он потрогал и погладил сосок её груди, прильнул к нему губами и стал сосать упругую грудь Анастасии. Анастасия лишь один раз взглянула на меня, и то палец к своим губам прижала, показывая, чтоб молчал. Я и сидел молча всё время, пока она кормила сына.

Казалось, Анастасия во время кормления вообще забыла о моём присутствии. Да и про мир весь окружающий не думала. Она всё время смотрела только на сына. И ещё казалось, что они как-то общаются друг с другом. Потому так казалось, что малыш сосёт-сосёт и вдруг прекращает, отрывается от соска и смотрит на лицо Анастасии. Иногда улыбаясь смотрит, а иногда серьёзно. Потом он затих и некоторое время поспал на руках. Когда проснулся, снова заулыбался, и Анастасия посадила его себе на ладонь, придерживая за спину.

Их лица оказались рядом, и малыш руками трогал Анастасию за лицо, прижался к её щеке своей щёчкой, и тут он снова увидел меня. И снова замер на некоторое время, с интересом рассматривая.

Вдруг он протянул в мою сторону свою ручку, подался ко мне своим тельцем и произнёс “э”. Я непроизвольно протянул к нему свои руки, тут же Анастасия передала его мне.

Я держал на руках крохотное тельце своего родного, такого желанного сына! Всё на свете забылось. И очень сильно захотелось сделать что-нибудь для него. Малыш трогал моё лицо, ткнулся в него губами и, отпрянув, поморщился, видно, укололся о небритое лицо. А дальше, сам не знаю, как получилось у меня, нестерпимо захотелось поцеловать маленькую тёплую щёчку. И я решился поцеловать! Но вместо поцелуя почему-то два раза быстро лизнул его в щёчку, как волчица делала. Малыш отпрянул от меня и с удивлением захлопал глазками. Звонкий заливистый смех Анастасии заполнил поляну. Малыш тут же протянул к ней ручки и тоже засмеялся, заёрзал в моих руках. Я понял, он просит отпустить себя, мой сын уходит от меня. Подчиняясь его воле, установленным здесь правилам общения, я осторожно опустил его на траву. Малыш сразу же направился ползти к Анастасии, она, смеясь, вскочила и, оббежав меня, с другой стороны села, совсем рядом со мной. Малыш тут же развернулся и, улыбаясь, пополз к нам, залез к Анастасии на руки и ручкой снова меня потрогал за лицо. Так в первый раз я пообщался с сыном.

В ЧЁМ МИССИЯ ОТЦА

Мой сын, мой маленький Владимир, уснул. Он играл некоторое время после кормления с чем-то в траве. Трогал свалившуюся с Кедра шишку, лизать её пробовал. На облака смотрел, что проплывали в небе. Прислушивался к пенью птичьему, потом залез на холмик, где трава погуще, калачиком свернулся, глаза закрыл, чему-то улыбаясь, и уснул. Анастасия побежала по своим делам каким-то. Я по лесу один прогуливаться стал и думать, ничего вокруг не замечая. Одновременно чувство радости и досады не покидало меня. Я сел под Кедром на берегу озера и решил: буду так, не шевелясь, сидеть, пока не придумаю, что же как родитель я могу привнести в становление своего ребёнка. Надо придумать такое, чтобы он чувствовал, что главным для него является отец. Когда подошла Анастасия, мне сначала не хотелось с ней разговаривать. Именно её смех отвлёк от меня сына. Анастасия тихо сидела рядом, обхватив руками колени, задумчиво смотрела на спокойную воду озера. Она первая заговорила:

—  Ты не обижайся, пожалуйста, на меня. Так смешно выглядело ваше общение. Не удержалась я.

—  Дело не в моей обиде.

—  А в чём же?

—  Многие читатели в своих письмах о воспитании детей спрашивают, просят у тебя о системе воспитания детей всё расспросить и описать в следующей книге. А что тут описывать. Нет никакой системы, наоборот всё. У вас тут антисистема какая-то. Что, например, в такой ситуации отцы делать должны, читатель спросить может.

—  Ты очень точно определил — антисистема, её и опиши.

—  Да кому это интересно? Люди ищут толковые книжки, где сказано, что с ребёнком нужно делать, когда ему один, потом, когда ему два месяца, и так далее. По часам расписывают. Режим питания предлагают в книжках. Систему воспитания расписывают в зависимости от возраста. А здесь полное потакательство прихотям ребёнка. Вседозволенность какая-то.

—  Скажи мне, Владимир, кем бы ты хотел видеть нашего сына, когда он вырастет?

—  Как это — кем? Конечно же счастливым, нормальным, преуспевающим в жизни человеком.

—  А много ли счастливых людей среди твоих знакомых?

—  Счастливых? Ну, совсем счастливых людей, может, и немного. У каждого что-нибудь, да не ладится. То денег не хватает, то в семье неполадки или болезни разные цепляются. Но я бы хотел, чтобы мой сын избежал всяких неприятностей.

—  Подумай, как же он сможет их избежать, если ты заведомо втиснешь его в систему, по которой воспитывались все? Подумай, может быть, существует некоторая закономерность в том, что все родители хотят своих детей видеть счастливыми, а они вырастают и получаются как все. Не очень счастливые.

—  Закономерность? В чём она? Если знаешь, говори сама.

—  Давай вместе подумаем, в чём.

—  Да, над этим давно люди думают. Специалисты, учёные разные думают. Для того и изобретают различные системы воспитания, по часам расписанные, чтоб найти оптимальную систему.

—  Ты смотри вокруг внимательней, Владимир. Растут деревья, травы и цветы. Как можно расписать заранее по дням, часам, когда их поливать. Не будешь же ты поливать цветы, когда с небес вода их омывает, лишь потому, что кто-то предписал мудрёно день и час полива.

—  Ну, это слишком. Это ерунда какая-то, а не пример воспитания детей. Такого в жизни произойти не может.

—  Но происходит сплошь и рядом в жизни. Какая б не была система. Она системой будет лишь. Всегда она направлена на то, чтоб сердце, Душу отстранить ещё от маленького человека и подчинить его системе. Чтоб вырос он таким, как все, удобным для системы. И так веками длится, чтоб не допустить в Душе людской прозрения. Не допустить раскрыться человеку во всей его красе, с Душою, данной Богом. Ему! Вселенной всей властителю.

—  Ты подожди, не заводись, спокойно говори и языком нормальным. Что нужно для того, чтоб было так? Ну, чтоб вырастали дети, как ты говоришь, с Душой свободной. Властителями Вселенной, счастливыми. Как Бог того хотел.

—  Им нужно не мешать и в мыслях видеть их такими, как Бог того хотел. Стремление сил всех Света во Вселенной направлено, чтоб каждому рождённому всё лучшее из мирозданья передать. И долг родителей творящий Свет не закрывать премудростями догм надуманных. Веками споры длятся на Земле, какая из систем мудрейшей может быть. Но ты подумай сам, Владимир. Спор возможен там, где Истина закрыта. В бесплодных спорах можно бесконечно обсуждать, что в комнате находится, закрытой дверью. Но стоит дверь открыть, и ясно станет всем, и спорить не о чем, коль каждый Истину увидеть сможет.

—  Ну, кто ж, в конце концов, откроет эту дверь?

—  Она открыта. Теперь глаза Души лишь нужно распахнуть, увидеть, осознать.

— Что осознать?

— Ты о системах спрашивал меня. О расписаниях, режимах жизни говорил, что в книгах для людей их кто-то излагает. Но ты подумай сам, кто может говорить яснее, чем сам Создатель о творении своём?

— Создатель ничего не говорит. Он до сих пор молчит. Никто не слышит слов Его.

— Значений разных много у одних и тех же слов, придуманных людьми. Создатель с каждым терпеливо и с любовью говорит нетленными, прекрасными деяньями. Восходом солнышка и отблеском луны, туманом мягким и росинкою, с лучом играющей, небесную вобравшей в себя синь. Есть во Вселенной множество примеров ясных. Вокруг смотри. Тебя и каждого касаются они.

А далее, если изложить сказанное Анастасией о воспитании детей, то получится, наверное, полная противоположность тому, что происходит у нас сегодня с этим делом.

Я уже говорил, что весь их древнейший род и сама Анастасия относятся к новорождённому как к Божеству или непорочному ангелу. У них считается недопустимым прервать мыслительный процесс ребёнка.

Дедушка и прадедушка могли длительное время наблюдать, как маленькая Анастасия с увлечением рассматривает букашку или цветок, о чём-то думает. Они стараются не отвлечь её своим присутствием. Общаться начинают, когда ребёнок сам обратит внимание и захочет общаться. Анастасия утверждала, что в тот момент, когда я наблюдал, как маленький Владимир рассматривал что-то в траве, он познавал не только букашек, но и всё мирозданье.

По её словам, букашка более совершенный механизм, чем любой рукотворный и тем более примитивный конструктор.

Ребёнок, имеющий возможность общаться с этими совершенными живыми существами, сам становится более совершенным, чем от общения с мёртвыми, неживыми, примитивными предметами.

К тому же, как она утверждает, каждая травинка, букашка взаимосвязаны со своим мирозданьем и помогают впоследствии осознать сущность вселенскую и себя в ней, своё предназначение. Искусственно созданные предметы такой связи не имеют и неправильно расставляют приоритеты, ценности в мозгу ребёнка.

На замечание, что условия, в которых воспитывалась она и теперь наш сын, сильно отличаются от тех, в которых приходится воспитывать детей нашего цивилизованного мира, она ответила следующим:

—  Ещё в утробе матери своей и уж тем более когда на свет является внешне, казалось бы, беспомощный малыш, ликуют силы Света во Вселенной. Ликуют в трепетной надежде, что вновь пришедший непорочный человек, подобный Богу, станет их добрым властелином и Свет Любви усилит от Земли.

Всё для него предусмотрел Создатель. Вселенная букашкой, деревом, травинкой, зверем, внешне лютым, ему готова доброй нянькой быть. Ещё малюсенькому внешне человеку — Создателя великому творенью. В порыве вдохновенья светлого Создателем содеян человек. И для него был создан Рай Земной.

Никто не властен и ничто не властно над высшим сотворением Создателя. Его порыв любви и вдохновенья светлого уже заключены в мгновеньи каждом, народившимся на свет.

Из всех существ Вселенной необъятной одно лишь может на его судьбу влиять, встав между Богом, Раем, счастливою звездой и человеком.

—  Так, значит, есть на свете существо сильнее Бога?

—  Сильней Божественного вдохновения нет на свете ничего. Но есть ему подобное по силе существо, способное вставать между Богом — воспитателем нежнейшим, и ангелоподобным младенцем — человеком.

—  И кто же это, как его зовут?

—  То существо есть человек — родитель.

—  Что?.. Да как же может так случиться, чтобы родители желали несчастья своему ребёнку?

—  Желают счастья все. Да путь к нему забыли. Вот оттого насилие вершат с намереньем благим.

—  Хоть как-то свои утверждения ты можешь доказать?

—  Ты о системах разных воспитания твердил. Подумай. Разные они. А Истина одна. Одно лишь это говорит о том, что множество неверным поведут путём.

—  Как отличить, где истинная система, а где нет?

—  Душой открытою на жизнь попробуй посмотреть. Очисти мысль от суеты бесплодной и тогда увидишь мир, Создателя Вселенной и себя.

—  Где глаз Души, а не обычные глаза? Кто в этом может разобраться? Ты лучше обо всём конкретней говори. И оборотами попроще речевыми. Ты утверждала, что речь твоя моей подобна будет, а говоришь иначе. И меня сбиваешь на речь свою. Я чувствую, ты говоришь иначе.

—  Только чуть иначе. И ты запомнить сможешь основное. И речь моя смешается с твоею речью. И не волнуйся, не стесняйся сочетаний слов своих, речь твоя понятной будет многим людям. Для многих Душ она откроет то, что в них самих таится. Пусть в ней поэзия Вселенной претворится.

—  К чему всё это? Не хочу, чтоб кто-то мой язык менял.

—  Но ведь обиделся же ты, когда один из журналистов кондовым твой язык назвал. Я вместе с теми, кто читает, сделать так могу, что из кондового он лучшим языком из всех звучавших может получиться.

—  Ну, хорошо, пусть так потом случится, а пока простого лучше слышать языка. И так сложна проблема, непонятна. Как происходит? Почему? Что именно родители путь к счастью закрывают ребёнку своему. Да и на самом деле, так ли это? Вот в чём сначала нужно убедиться.

—  Хорошо. Коль хочешь убедиться, картины детства вспомни своего.

—  Но это трудно. Не каждый может вспомнить в младенчестве себя.

—  А почему? Не потому ль, что память, ощущения щадя, бесплодное, пустое отсекает? Внушение безысходности пытается убрать. Стереть и то, как ты в утробе матери своей переживал, мирскую ощущая брань, через переживания матери своей. И дальше, хочешь, вспомнить помогу?

—  Ну, помоги. Что дальше было и из памяти ушло?

—  А дальше ты не хочешь вспоминать, как ты, Вселенной властелин, лежал один беспомощный в кроватке. Запеленован крепко, словно связан, и за тебя с улыбкою решали, когда тебе поесть, когда тебе поспать. Обдумать ты хотел всё, осознать. Но тебя с улюлюканьем частенько к потолку бросали. “Но для чего?” — не успевал подумать ты. Ты чуть подрос, увидел множество вещей, безмолвных и бездушных, вокруг тебя, но их нельзя было касаться. Ты мог притронуться лишь к той, которую тебе преподнесли. И ты, смирившийся, пытался осознать, в чём совершенство в представленной тебе игрушке-побрякушке. Но ты не мог найти в абсурдном примитиве того, чего и не было и быть в нём не могло. Но ты ещё искал, ты не совсем сдавался и ручкой трогал, и вкусить пытался, но тщетно. Объяснение ты так и не нашёл. Тогда и дрогнул первый раз, рождённый властелином быть Вселенной. Решил, что ничего решать не можешь. Ты предан был родившими тебя и сам себя предал.

—  Ты о событиях из жизни говоришь моей. Я что, хоть чем-то отличался от других детей?

—  Я говорю конкретно о тебе. И о тебе, кто слышит в данный миг меня.

—  Так, значит, много властителей Вселенной, коль каждый им рождён? Но как же так? Что за властитель, если одним и тем же множество владеет? Или Вселенных много быть должно?

—  Вселенная одна. Едина. Неделима. Но в ней пространство у каждого своё. И целое зависит от него. От каждого.

—  Так где ж оно, моё пространство?

—  Потеряно оно. Но ты найдёшь его.

—  Когда ж я потерять успел?

—  Когда сдавался.

—  Что значит сдавался? Я как все дети был.

—  Ты, как все дети, веря в благость ближних, в родителей своих, всё чаще подавлял свои желанья. И соглашался с тем, что ты ещё ничтожный, ничего не знающий малец.

И ощущения, рожденные в тебе насилием над детством, до конца стараются с тобой пройти по жизни, стремясь потом в твоих потомков воплотиться. Ты в школу, как и все, ходил. Тебе рассказывали там, как человек был просто обезьяной. Как примитивен он. Как глупо верил в Бога. О том, что есть лишь вождь один, который знает всё. Его народ избрал. Он всех один достойней и умнее. И ты читал с самозабвением стихи о том вожде. Ты прославлял его в самозабвении.

—  Не только я стихи читал и прославлял, кого велели, я верил сам тогда.

—  Да, многие стихи читали. В соревнование вступая меж собой, кто лучше всех прославит. И ты стремился первым быть.

—  Так все тогда стремились.

—  Да, вся система требовала, чтобы у каждого едиными стремленья были. Тем и насиловала каждого. Стремясь сломить, чтоб сохранить себя.

Но вдруг, прожив часть жизни, ты узнал, что множество систем и разные они. Потом узнал, что человек, возможно, никогда и не был обезьяной. А вождь мудрейший был тиран глупейший. И жизнь неправильно прожита поколением твоим. Теперь в другой системе надо жить.

И ты родителем становишься. И, не задумываясь, дочь свою в систему новую, как в благо, отдаёшь. Уже не думая, как раньше. В недоумении погремушкой не гремишь. Насилие признав, насилие и сам творишь ты над дитём своим. Тысячелетиями сменяясь, друг за другом системы разные приходят и уходят, у каждой цель одна: убить тебя, властителя, мудрейшего творца в бездушного раба переиначить. Через родителей всё время действует система. И через тех, кто сам себя учителем мудрейшим называет. Учения новые создаст, тем самым новую родит систему. И лишь чуть присмотревшись, ясно видеть можно — стремленье старое им движет: разделить тебя и Бога. Встать между вами и заставить попытаться жить, работать на себя, тебя и Бога. В этом суть любой системы. И ты, Владимир, стал просить меня создать очередную. Я не смогу такую просьбу выполнить твою, ты сам смотри вокруг. Попробуй осознать только своей Душою.

—  Скажи, Анастасия, а наш сын? Он что же, живя в тайге дремучей, среди зверей, насилие не познал ещё нисколько?

—  Ему не ведомы насилие и страх. К нему всё большая уверенность приходит, что человеку всё подчинено и человек за всё в ответе.

— А разве не насилие, ну, хоть чуть-чуть, когда медведица облизывала, его запачканную попку после сна? На животик сын упал, когда медведица его лизнула. Когда опять пополз, она второй лизнула раз. Опять упал. Я видел, явно не понравилось ему такое подмывание. Он потому за морду и схватил медведицу, чтобы прекратила она своим языком толкаться.

— И тут же перестала медведица его лизать. Чуть позже он поймёт значение этой процедуры, но и сейчас игрой её воспринимает, он сам с медведицей играет и хочет, чтоб она за ним бежала.

—  Ты говорила, человек — умнейший во Вселенной, а сына нашего воспитывают звери. Не совсем нормально это. По телевизору я видел, одного уже взрослого человека показывали. Он младенцем к волкам попал, когда вырос и люди его поймали, он долго разговаривать не мог по-человечьи и умом, мне кажется, отстал.

—  Для сына нашего все звери, что вокруг, не воспитатели, а няньки добрые, умелые и искренне влюбленные в него. И, без сомнения на миг, они отдать готовы жизнь за человека маленького своего.

—  И долго ты их так дрессировала? Тебе и дед, и прадед помогали?

—  Зачем дрессировать? Все сделал так давным-давно Создатель.

—  Да как же так предвидеть всё заранее Он смог, чтоб каждую зверюшку научить, что делать и в какой момент? Там, на поляне, когда я наблюдал за сыном, на белок он внимание обратил, одна понравилась ему, к ней ручку протянул, заулыбался, “э” сказал протяжно. И белочка — стремглав к нему, и именно та белочка, которая понравилась ему. Малыш с ней потом играл, за лапку брал и хвостик гладил. И как же мог Создатель предвидеть ситуацию такую и белку научить?

—  Создатель мудр. Он сделал проще всё и гениальней.

—  Как?

—  От человека, лишённого агрессии, корысти, страха и многих привнесённых позже тёмных чувств, исходит Свет Любви. Не видим он, но он сильнее света солнца. Живительна энергия его. Создатель сделал так, что только человек способен обладать способностью великою такой. Лишь человек! Лишь он один живое всё способен отогреть. Вот потому живое всё и тянется к нему.

На белочек своё внимание обратил Владимир, маленький наш сын, свой взор лишь на одной остановил, на ней он сконцентрировал внимание своё, и к этой белочке пошло его тепло. Она тепла почувствовала Благодать, и бросилась к источнику, и хорошо ей было с ним играть. Любого зверя так же может сын наш подозвать.

Благодаря Создателю во всех новорождённых есть способности такие. Когда в Любви Пространстве находятся они и ничего ещё не уничтожило прекрасного начала.

С утробы матери своей Любви Пространство происходит, потом лишь расширяется оно. Дано испортить иль усовершенствовать Любви Пространство только человеку.

Вот дедушка орла тренировал, ты слышал это, тем самым он в Пространство новое привнёс. Так издревле ещё мои стремились сделать прародители, отцы и матери мои. И завтра необычный будет день, и ты увидишь, что произойдёт. Для будущего завтра будет важный день.

ПТИЦА ДЛЯ ПОЗНАНИЯ ДУШИ

На следующий день, придя к поляне, как и раньше, незаметно, мы с Анастасией наблюдали за увлечённой игрой нашего маленького сына. На краю поляны лежала волчица и тоже зорко наблюдала. Рядом с волчицей играли волчата. Я заметил, что время от времени маленький Владимир берёт в рот пальчик своей ручки и сосёт его, как это делают все младенцы почему-то. Я знал, родители разными способами должны отвлечь ребёнка от этой процедуры. Ручки его пелёнками связать или пустышку в ротик дать ребёнку. Об этом я сказал Анастасии, а она в ответ:

—  Не беспокойся, в этом есть большая польза. Наш сын облизывает с пальчиков своих пыльцу.

—  Пыльцу? Какую?

—  Цветочную пыльцу и травяную. К травинкам он руками прикасается, к цветкам. Букашки иногда по его ручке лазят, а на их лапках тоже есть пыльца. Смотри, поморщился. И пальчик изо рта убрал. Значит, с какой-то травки не понравилась ему пыльца. Теперь он наклонил головку и в ротик взять пытается цветок, попробовать на вкус. И пусть берёт. Пусть пробует Вселенную на вкус.

—  Вселенная и маленький цветок! Какая связь здесь? Или ты просто говоришь? Условно?

—  На свете всё живое Вселенскую имеет связь.

—  Но как? Где? В чём увидеть можно связь такую? Какой прибор способен зафиксировать её?

—  Прибор не нужен. Здесь нужна Душа. Тогда понять, увидеть сможешь то, что видимо днём каждым и помногу раз.

—  Что, например, Душой увидеть можно, а потом понять?

—  Вот солнце. Далеко оно от нас. Вселенская планета, а как взойдёт оно, лучом цветка коснётся, и в радости раскроется цветок. Так далеко они казались друг от друга — великое, огромное светило и маленький совсем цветок, а меж собою связаны. Не могут друг без друга.

Неожиданно Анастасия замолчала и стала смотреть вверх. Я тоже посмотрел. Увидел. Над поляной низко кружил большой орёл. Я в зоопарке примерно такого видел. Всё ниже, ниже опускался он, кружась, и вдруг когтищами своими метрах в двух от малыша земли коснулся, гордо пробежался по инерции полёта, встрепенулся, гордый на поляне встал.

Волчица вся насторожилась. Шерсть вздыбилась на ней, но нападать не стала на орла, прохаживающегося гордо по поляне.

Малыш весь возбуждённым стал. На попку сел и... Вот несмышлёныш! Он ручки к птице страшной тянет.

Ступая медленно когтищами своими, вплотную подошел к нему орёл. И голова с крючкообразным клювом нависла над головкой малыша.

А он — малыш, опасности не чувствуя совсем, орла за перья трогать ручкой стал и прикасался к ногам когтистым, хлопал ручкой по груди орла, и рот его беззубый улыбался.

Огромный клюв к головке маленькой вдруг прикоснулся, раз, второй, как будто что-то в ней ища. Потом орёл вдруг в сторону пошёл от малыша и растопырил крылья, и крыльями взмахнул, слегка над травкой в воздух приподнялся и снова встал на землю. Малыш тянулся ручками к огромной, грозной птице и звуками своими звал: “э”, “эээ”.

И вдруг орёл... Орёл зашёл за спину малыша, вдруг разбежался и взлетел! Орёл круг низко над поляной сделал, рванулся вниз и на лету схватил за плечи когтищами своими малыша.

Но когти в тельце не впивались.

Орёл под мышки пропустил их острые концы и стал, махая крыльями, кружиться по поляне, пытаясь над Землёй подняться с малышом.

Малыш дрыгал волочившимися по траве ножками, иногда лишь чуть приподнимающимися над Землёй, глазёнками таращился, вдруг заблестевшими огнём от возбуждения. И вдруг... Они поднялись! Над травой на метр поднялись, когда слились, когда толчок о Землю ножек малыша совпал с орлиным взмахом крыльев.

Орёл, кругами набирая высоту, нёс малыша, но не кричал малыш, они летели, вместе поднимаясь в синеву.

Орёл уже поднял его на уровень вершин высоких Кедров и продолжал стремиться в высоту.

Онемев от неожиданности, не в силах говорить, я за руку схватил Анастасию. А она, не отрываясь, смотрит вверх и шепчет тихо про себя:

—  Ты ещё сильный. Молодец. И пусть ты стар, но ты ещё силён. Твои могучи крылья. Взлетай! Взлетай повыше.

И орёл, несущий в своих когтях маленькое тельце крохотного ребёночка, описывал круги, поднимался всё выше в небесную синеву.

—  Зачем нужна эта экзекуция над ребёнком? Зачем подвергать его опасности такой? — выкрикнул я Анастасии, как только оправился от оцепенения.

—  Не беспокойся, пожалуйста, Владимир. Подъём орла не так опасен, как самолёта, на котором ты летал.

—  А если он ребёнка с высоты отпустит?

—  Он никогда такого не помыслит даже. И ты расслабься, не производи ни страха, ни сомнений в мыслях. Значение большое в осознании для сына нашего несёт полёт орла. Орла, поднявшего ребёночка над нашею Землёю.

—  Какое тут значение, кроме суеверия. Вот уж точно, не нужно вмешиваться в великие творения человеку. Тут я согласен. Не предусмотрен был такой подъём. Вы сами, дед твой птицу научил такому. Из суеверия какого-то, скорей всего. А для чего ж ещё? Бессмыслен этот риск!

—  Когда я маленькой была, с орлом вот этим тоже поднималась высоко. Немногое тогда ещё понять могла, но было очень, очень интересно, необычно. Полянка маленькой казалась с высоты. И необъятною, большой Земля предстала. Так ярко было всё, и необычное запомнилось надолго, навсегда. Когда я подросла, уже три годика мне было, прадедушка однажды задал мне вопрос:

—  Скажи, ответь, Анастасия, всем нравится зверюшкам, когда ласкает, гладит их твоя рука?

—  Да, всем. Они и хвостиками машут оттого, что нравится им очень ласка. И травкам, и цветкам, и деревцам — всем нравится, но хвостик не у всех есть, чтоб повилять, чтоб показать, как хорошо, когда ласкают ручки их.

—  Так, значит, всё желает руки твоей объятие познать?

—  Да, всё живущее, растущее, и маленькое, и большое.

—  И Земля большая тоже хочет ласки? Ты Землю видела, её величину?

Картина яркая с орлом запомнилась мне с младенчества. Величину Земли я знала не понаслышке. И потому ответила прадедушке не медля:

—  Земля большая, край её не виден. Но если ласки все хотят, то, значит, и Земля её желает. Но кто же сможет Землю всю обнять? Она так велика, что даже, дедушка, твоих не хватит ручек, чтоб Землю всю обнять...

Прадедушка раскинул руки в стороны, посмотрел на них и подтвердил, со мною согласившись:

—  Да, ручек не хватает и моих, чтоб Землю всю обнять. Но ты сказала, как и все, Земля желает ласки?

—  Да, она желает. От человека ласки все хотят.

—  Вот ты, Анастасия, всю Землю и должна обнять. Подумай, как обнять. — Прадедушка ушёл.

Как Землю всю обнять, я стала думать часто. И не могла придумать. И знала, что со мной прадедушка не будет говорить, вопроса не услышу от него, пока задачу не смогу решить, и я старалась.

Но больше месяца прошло. Задача не решалась. И вот однажды я на волчицу посмотрела ласково, издалека. Она стояла на другом конце поляны.

Волчица завиляла вдруг хвостом под взглядом. Потом я стала замечать, что радуются все зверюшки, когда на них посмотришь с радостью и лаской. И расстояние до них и их величина здесь не важны. Их радость также посещает от взгляда, или когда подумаешь о них с любовью. Я поняла, им так же хорошо становится, как раньше от руки, когда рукой ласкаешь. Тогда и поняла... “Я” есть с ручками и ножками своими, но есть ещё “Я” большая, чем ручками возможно показать. И эта большая, невидимая, тоже я. Так, значит, человек устроен каждый, как и я. И это большее моё сумеет Землю всю обнять.

Когда прадедушка пришёл, ему сказала я, вся радостью пылая:

—  Смотри, дедулечка, смотри, зверюшки радуются все, не только когда их ручкой обнимаю, но и когда издалека на них смотрю. Невидимое, но моё их что-то обнимает, оно и Землю может всю обнять.

Я Землю обниму невидимой собою! Анастасия я. Есть маленькая я, и есть большая. А как называть себя, другую, ещё не знаю. Но я подумаю, как правильно назвать, и назову, и всё тебе, дедулечка, отвечу. Тогда и ты со мной заговоришь?

Прадедушка заговорил со мною сразу:

—  Зови вторую, внученька, себя — Душою. Своей Душою. И береги Её, и действуй Ею, необъятной.

—  Скажи, Владимир, сколько было лет тебе, когда свою смог осознать, почувствовать ты Душу?

—  Не помню точно, — ответил я Анастасии и подумал, познал ли я свою Душу вообще и как другие познают её, во сколько лет? И в степени какой? Быть может, просто говорим мы о Душе, не чувствуя себя едиными с Душою, не думая о своём “Я” втором, невидимом. Да и насколько важно чувствовать всё это, для чего?

Движущаяся вверху точка стала быстро увеличиваться. Орёл, описывая круги, опускался над поляной. Когда кружил ниже крон деревьев, я увидел раскрасневшееся личико малыша, его блестящие от возбуждения глазёнки. Растопыренные в сторону ручки двигали пальчиками в такт взмахов крыльев птицы необычной. Когда маленькие ножки коснулись земли и стали волочиться по траве, когти орла разжались. Малыш упал, перевернулся на траве и быстро встал на четвереньки, сел, головкой завертел, он друга стал недавнего искать.

Орёл, покачиваясь, в сторону от малыша пошёл, но повалился набок. Метрах в десяти от малыша неловко как-то на траве лежал орёл и в сторону одно крыло своё откинул. Дышал он тяжело, а с клювом голова к траве склонилась.

Малыш его увидел, заулыбался и пополз к орлу. Орёл встать попытался навстречу малышу, но снова завалился набок. Оскалившаяся злобно волчица в два прыжка оказалась между орлом и малышом. С волнением Анастасия прошептала:

—  Как совершенны и строги твои законы, ты человеку изначально всё отдал, Создатель. Твоим законам следует волчица, но жалко, очень жалко мне орла.

—  Что происходит? Почему волчица агрессивна, злится? — спросил Анастасию я.

— Орла к Владимиру теперь волчица не подпустит, его больным считает, раз он на бок завалился. Напасть на него может, чтоб отогнать с поляны. Не должен нападение Владимир видеть, не поймёт пока. О, что же?.. Что же предпринять?..

И тут орёл вдруг встрепенулся, на ноги твёрдо встал, гордо вскинулась его голова, два раза щёлкнул грозный клюв. Уверенной, гордой походкой орёл шёл к малышу. Волчица вроде успокоилась, посторонилась, но далеко не отошла, готовая в любой момент к прыжку, она неотрывно следила за происходящим.

Малыш трогал огромную птицу сначала за клюв, потом стал тянуть за перья крыла, трепать крыло и что-то требовать или просить, всё повторяя: “э... э...”, “аа...”.

Крючкообразный клюв прикасался к темечку малыша и к плечу с рубцами от когтистых лап.

Потом орёл, наклонив к земле голову, сорвал клювом какой-то маленький цветочек и положил его в не закрывающийся, как у птенца, ротик малыша, всё произносящий свои звуки. Орёл покормил маленького человечка, как своего птенца, но снова пошатнулся. Волчица злобная готовилась к прыжку. И вдруг орёл... Разбег... Взмах крыльев... Взлёт!

Он поднимался выше, выше, потом вдруг резко пикировал к поляне, не долетая метра полтора земли, выравнивал полёт и снова вверх взмывал. Малыш махал ему руками, тянулся, звал, смеялся ртом беззубым. Анастасия, неотрывно за орлом следя, с волнением шептала:

—  Не надо так. Ты хорошо всё сделал. И ты здоров, я знаю, ты не болен. Ну, отдохни же, отдохни. Спасибо! Я верю, верю, ты здоров! Ты просто стар немножко. Отдохни!..

Орёл ещё раз сделал свой сложный пируэт, да так, что зацепил когтями за траву и всё же он не встал ногами, не оттолкнулся от земли, а, крыльями взмахнув могуче, сумел подняться в воздух, сорвав пучок травы когтями. Он сделал круг, осыпал сверху малыша травинками и стал всё выше, выше в небо подниматься. Анастасия неотрывно следила, даже когда он в точку превратился, всё смотрела на орла. Я тоже почему-то всё смотрел, как точка от поляны удалялась. Сначала просто вверх, потом вдруг резко в сторону, подальше от поляны. Вдруг точка пошла к земле, и вскоре стало видно, как то одно, то второе крыло раскрываются от ветра, не от продуманных усилий птицы.

И не махал, и не планировал своими крыльями орёл, он просто падал. Крылья на ветру его трепались, от ветра сами раскрывались.

Воскликнула Анастасия:

—  Ты умер в небе, наверху! И там остался. Ты сделал всё, что мог для человека сделать. Спасибо... Тебе за высоту спасибо, старый мой учитель.

Орёл всё падал, а вверху над ним других два молодых орла кружили.

—  Твои птенцы, окрепшие уже. Ты сделал всё и для их будущего тоже, — шептала Анастасия упавшему где-то за поляной старому орлу. Как будто мёртвый он слышать мог её.

Два молодых орла кружили уже низко над поляной. Я знал, они его птенцы, и им малыш махал...

—  Ну, надо же. Зачем эта бессмысленная жертва? Зачем он так? И всё для человека? Зачем же так стараются они, Анастасия? За что они так жертвуют собою?

—  За Свет, от человека исходящий. За Благодать, что может дать им человек, и за надежду для детей своих. Теперь птенцы его увидят, ощутят от Человека Свет Живительной Любви! Смотри, Владимир, наш сын орлятам улыбнулся, они летят к нему. Быть может, понимал орёл, что в этом Свете, от человека исходящем, Благодатном Свете, и его частичка будет.

—  За Свет от всех людей так жертвовать они собой готовы?

За всех людей, кто источать способен Благодатный Свет!!!

СИСТЕМА

Анастасия ушла готовиться, чтоб сына покормить, а я в раздумье снова стал гулять по лесу.

Два фактора расстраивали. Неприятны были для меня. Первый — я как отец совершенно не находил для себя ниши, в которой мог бы поучаствовать в воспитании своего сына. Понятным стало, что мне не найти для него игрушек более интересных, чем он уже имеет. Питание тоже привозить сюда ни к чему.

Материнское молоко, свежая цветочная пыльца, потом пойдут орехи, ягоды... Конечно, детской смесью в пакетах не заменить живой продукт. И всё равно в голове с трудом укладывалась такая ситуация.

Ничего ведь нет у Анастасии, и в то же время она ни в чём не нуждается и даже ребёнка свободно обеспечивает.

По телевизору так рекламируют игрушки, разные приспособления для детей, что, кажется, без них не выживет ребёнок, а здесь они бессмысленны, и более того, — вредны. И даже кроватка не нужна ребёнку здесь. Конечно, на такой кроватке, как медведица, и в сорокаградусный мороз не замёрзнешь. Стирать простынки, пелёнки не надо. Медведица, надо же, ещё и чистюля, каждый раз у себя под мышкой скребёт лапой когтистой, как расчёской. О траву плашмя трётся, потом купается. Из воды выходит и трясётся, брызги в разные стороны летят, потом на спину ложится брюхом кверху и сушится и снова в паху своем расчёсывает.

Анастасия подводила меня к ней, дала потрогать то место, где спит малыш. Мягко там, чистенько и тепло.

Но если от меня совсем не требуется материального обеспечения, то в воспитании отец должен участвовать, это уж точно. Вот только как? Может, надо решительно и твёрдо потребовать у Анастасии ответа? Ведь я же выполнил её условия, не хватал ребёнка, не стал настаивать в использовании привезённых подарков.

Второе разочарование было оттого, что я не смогу теперь выполнить просьбу читателей и изложить конкретно расписанную систему воспитания детей. О детях вопросов в письмах много, и на читательских конференциях их всегда задают. Я обещал, что обязательно расспрошу об этом Анастасию, изложу в следующей книге систему, по которой их род из поколения в поколение детей воспитывал. И вот на тебе! Систему она вообще отрицает и, более того, говорит, что любая система вредна. Конечно же, такого быть не может. Должна быть хоть одна правильная среди вредных. И тут меня осенило. В письмах читателей и на конференциях не было ни одного вопроса по воспитанию детей, адресованного мне. Все просили ответить Анастасию, и если люди ей доверяют больше, чем нормальным специалистам из нашей жизни, и уж, конечно, больше, чем мне, то пусть она и отвечает на поставленные вопросы. Именно она обязана это сделать. А моё дело изложить в книге. У меня с изданием книги и так забот полно.

Анастасия освободилась от своих дел, подбежала весёлая, на лице румянец:

—  Всё сделала. Наш сын уснул. Ты здесь скучал один?

—  Я размышлял.

—  О чём?

—  О том, что в книжке больше нечего писать. Я говорил тебе, что люди ждут ответы на конкретно поставленные вопросы. Воспитание детей людей интересует. А что я напишу о воспитании? Ну, изложу, как ты с ребёнком общаешься, как он живёт. И что из этого? В условиях нашей жизни такие приёмы неприемлемы. Не станет же каждый медведицу, волчицу заводить, орла тренировать, да и полянки с чистенькой пыльцой на цветочках, как здесь, ни у кого нет.

—  Но смысл ведь не в медведице, Владимир. Не в орле, они лишь следствие. Есть главное. Оно найдёт в любых условиях дорогу.

—  Что — главное?

—  К ребёнку отношение. Производимые вокруг ребёнка мысли. Поверь, пойми. Христа родить лишь та способна мать, которая поверит, что Христос у ней родится, и если отношение родителей к младенцу будет, как к Христу иль Мухаммеду, последует за мыслью и младенец. И стать таким он устремится. И на природе всё равно бывают люди, и тот, кто сможет осознать, почувствовать Создателя творения, их смысл, предназначенье, тот сможет для ребёнка своего создать мир светлый и счастливый.

—  Но как почувствовать? Здесь постепенно нужно как-то. Методика нужна.

—  Только сердцем почувствовать можно, только сердце способно понять.

—  Ну а конкретнее.

—  Конкретнее ты тоже написал, когда про дачников рассказывал, и не заметил сам. К чему ж слова впустую тратить? Коль не открыты сердце и Душа, слова лишь в ветерок едва заметный превратятся...

—  Да, написал. Однако в жизни ничего не происходит.

—  Ростки едва заметны, не сразу каждому видны. Ростки, в Душе проросшие, — тем более.

—  А если не видны, зачем тогда писать? Я пишу, стараюсь, но верят, понимают далеко не все, о чём ты говоришь. Есть и такие, что даже в твоём существовании сомневаются.

—  Подумай, Владимир, быть может, сможешь смысл увидеть и в сомнениях.

—  Какой же может быть в сомнениях смысл?

—  Противодействия сомнения тормозят, вот потому для тех я существую, для кого и существую. Мы вместе с ними, рядом и в сердцах друг друга. Ещё подумай, ты сможешь осознать. Я существую потому, что есть они. Их сила созидать, творить, не разрушать. Они тебя поймут, поддержат, в мыслях рядом будут.

—  Ну, что ни говори, а надоело выслушивать оскорбительные высказывания. Развей сомнения у неверящих. Давай, выступи по телевидению, покажи что-нибудь необычное из своих способностей, — просил я Анастасию, а она в ответ:

—  Поверь, Владимир, плоть моя и чудеса, на публику творимы, в неверящих свет веры не вольют. Они лишь раздражение увеличат в тех, кому не нравится не их мировоззренье. И ты свою не трать энергию на них. Всему есть свой черёд, своя заря, коль хочешь, выйду к людям я, и выйду во плоти. Но перед этим сделать так должна, чтоб женщине, невольно посвятившей кухне жизнь, увидеть удалось и радости иные. И чтоб над мамой молодой с дитём своим, оставшейся одной, Свет воссиял любви. И дети! Понимаешь, дети! Над их Душой необходимо прекратить насилье постулатов...

—  Ну вот, опять ты завелась с мечтой своей. Прошло немало времени, как помечтала, а сделано немногое. Книжка есть, картины да стихи, а где ж твои глобальные свершения для всех людей? Только не надо говорить про светлые росточки, которые в Душе растут людской. Ты покажи такое, чтоб потрогать можно было, реально ощутить. Не можешь показать? Не можешь!

—  Могу.

—  Так покажи!

—  Коль покажу, тебя подвергну искушению до времени раскрыть лишь восходящие росточки, от злого града кто их сбережёт тогда?

—  Ты сбереги.

—  Придётся так и поступить, свою ошибку исправляя. Смотри.

Благодаря Анастасии мне удалось прикоснуться к явлению, ещё более необыкновенному и потрясающему, чем было мной описано в книгах ранее. За одно мгновение передо мной, во мне или рядом — непонятно — пронеслось множество прекрасных лиц разных по возрасту людей. Из разных мест Земли.

Это было не просто мелькание. Люди представали в своих делах прекрасных, как их лица. Была видна окружающая их обстановка, события, произошедшие с ними или благодаря им за годы их жизни. Все они были из нашей сегодняшней действительности. Многие годы потребовались бы на просмотр подобного количества информации в кино, а тут — одно мгновение, и снова предо мной Анастасия, она и позу не успела поменять свою. Заговорила сразу, как её увидел:

—  Подумал ты, Владимир, что лишь гипноз какой-то видения твои. Прошу, пожалуйста, не думай над разгадкой, с чьей помощью предстали пред тобой они. О детях говорили мы. О главном! Детей увидел ты? Скажи?

—  Да, видел я детей. Осмысленны их лица и добры. Дом сами строят дети, красивый очень дом, большой. Ещё они поют при этом. И человека среди них седого видел. Он академик, этот человек. И мне он сразу показался мудрым очень. Да только странно говорит. Считает, будто дети мудрее могут быть и даже тех, кто звания учёные имеет. С тем академиком седым общаются как с равным себе дети, и с уважением в то же время. Ну, там, в видении, о детях много было. Как странно учатся они, о чём мечтают, но это лишь видение, чего о нём твердить. В реальной жизни всё совсем иначе.

—  Ты видел жизнь реальную, Владимир, и в этом убедиться вскоре сможешь.

И надо же, случилось всё ведь точно так. Случилось! Увидел!

ПРЕТВОРИТЕ В ЖИЗНЬ ВИДЕНЬЕ СЧАСТЬЯ

Вскоре по возвращении из тайги я приехал снова в город Геленджик, где должна была проходить читательская конференция по книге. Заместитель главы Краснодарского края по Геленджикскому району повёз меня в лесную школу академика Михаила Петровича Щетинина.

Узенькая щебёнчатая дорога уводила от трассы к лесу, к небольшой, запрятанной меж гор долине. Дорога вскоре заканчивалась, упираясь в необычный двухэтажный дом-терем. Он ещё не был достроен. Из его оконных проёмов без рам лилась, выводимая детскими голосами, русская народная песня. Этот дом был из лесных видений, но теперь он был абсолютно реальным.

Никому ничего не говоря, я полез через разные стройматериалы, чтобы всё-таки своими руками дотронуться до этого дома. Когда я подходил к нему, увидел, как по приставной лестнице без перил ловко спустилась девочка лет десяти, подошла к кучке речной гальки, стала выбирать и складывать в жестяную банку из-под селёдки камешки. Когда она снова взбиралась по лестнице, я полез за ней навстречу льющейся, манящей песне. На втором этаже такие же, как она, и чуть постарше дети брали из коробочки гладкую гальку, прикрепляли её цементным раствором к стене, выкладывая на ней удивительные по красоте узоры. Две девочки мокрыми тряпочками сразу протирали бережно каждый прикреплённый к стене камушек. Они занимались своим делом увлечённо и пели. Взрослых среди них не было. Потом я узнал, что фундамент и каждый кирпичик этого дома положен детской рукой. И проект дети сами придумали, и оформление каждого уголочка своего дома.

В небольшом городке-школе такой дом не единственный. В этом удивительном месте дети сами строят свои дома, свой город, своё будущее и поют. Здесь десятилетняя девочка способна строить дом, великолепно рисовать, готовить пищу, знать бальные танцы и навыки русского рукопашного боя.

Дети лесной школы знали Анастасию. Они сами рассказывали мне о ней. В этой школе учатся триста детей из разных городов России.

В этой школе за один год осваивают курс математики десятилетней школы, одновременно изучают сразу три языка. Сюда не подбирают вундеркиндов и не делают вундеркиндов, здесь просто дают раскрыться в детях тому, что уже в них имеется.

Школа академика Михаила Петровича Щетинина относится к Министерству образования Российской Федерации, она бесплатная. Школа себя не рекламирует, в ней нет ни одного свободного места, но есть две с половиной тысячи заявлений на вдруг появившееся место.

Трудно подобрать слова, способные отобразить счастьем светящиеся дет-ские лица. Может быть, следующим фактом попробовать? Я поехал в эту школу сразу после состоявшейся в Геленджике читательской конференции. Поехал вместе с небольшой группой читателей, услышавших о предстоящей поездке.

Среди читателей была и удивительный человек Наталья Сергеевна Бондарчук — актриса, кинорежиссёр, член правления Рериховского общества. Она, великолепно разбирающаяся в эзотерике, выступала на конференции, говорила о Рерихах, об эзотерике. Об Анастасии говорила намного толковее, чем я. С Натальей Сергеевной была её десятилетняя дочь Машенька. После конференции им предстояла поездка на кинофестиваль в город Анапу, где уже находилась любимая бабушка Машеньки, известная актриса Инна Макарова. Но, как гром, как призыв к прозрению, прозвучали слова Машеньки: “Мамочка, пожалуйста, хоть на три денёчка. Хоть на три! Пока ты будешь на фестивале, сделай так, чтоб я могла остаться в этой школе”. И осталась на три дня изнеженная Машенька в этой школе к величайшему изумлению матери, произнесшей с грустью: “Видно, многое недодаём мы детям своим, что, даже любя, неосознанно обкрадываем их”.

С Натальей Сергеевной был кинооператор, он заснял, как дети школы Щетинина рассказывали о своём общении с Анастасией. О своём понимании жизни. Я приведу здесь разговор с детьми, занятыми на строительстве дома-терема. Вопросы детям задавали мы с Натальей Сергеевной.

—  Создаётся впечатление, что каждый кирпич вашего дома наполнен большой силы светлой энергией.

—  Да, это так, — отвечала нам старшая, рыжеволосая девочка. — Очень много зависит от людей, которые к ним прикасались. Мы все это делали с любовью, старались своим состоянием привнести в будущее только хорошее, радостное.

—  Кто автор проекта этого здания, колонн, рисунков?

—  Это наша совместная, общая мысль.

—  Значит, все, кто здесь работает, только внешне занимаются каждый своим, а на самом деле — это общая мысль?

—  Да, мы собираемся каждый вечер на огоньки, где продумываем, моделируем предстоящий день. Представляем образы, которые будут в нашем доме.

Ещё у нас некоторые учащиеся исполняют роль архитекторов, они конкретизируют, объединяют совместную работу.

—  Какой образ присущ помещению, в котором мы с вами сейчас находимся?

—  Образ Сварога, Огненного небесного начала. Здесь это можно увидеть по символам, по оберегам камня.

—  Среди вас можно выделить начальника, руководителя?

—  У нас есть ведущий, но вообще-то здесь работает общая мысль — лава, так мы называем.

—  Повторите, мысль — лава?

—  Да, состояние, образ, желание.

—  У вас все работают с удовольствием, все улыбаются, у всех блестят глаза, всем весело?

—  Да, это наша жизнь, потому что мы делаем то, что хотим, то, что можем, то, что любим делать.

—  Ты говорила, что каждый камень имеет пульс свой, ритм?

—  Да, и он бьётся в один день — один раз.

—  У всех камней это так или у некоторых два раза?

—  Пульс у всех камней бьётся одинаково.

—  Вам не кажется, что ваш дом похож на храм?

—  Храм это не форма, это состояние. К примеру, купола, они лишь помогают тебе войти в определённое состояние. Форма лепится чувством. И не случайно к нам пришли формы купола, шатры — устремление в небо, нисходящая Благодать Небесная.

—  Этот дом, где каждый камень положен доброй рукой, может исцелять?

—  Конечно.

—  Всё-таки исцеляет?

—  Да, исцеляет.

Я засмотрелся на девочек, выкладывающих на стене горницы орнамент из речной гальки. Девочки, одетые совсем в простенькую, немодную одежду, были красивы какой-то необычной красотой, и я подумал: “Где знакомимся мы со своими будущими жёнами? На танцплощадках, вечеринках, курортах. Видим своих будущих жён раскрашенными, модными, влекущими своими стройными ножками и другими прелестями фигуры, женимся на всём этом, а потом, когда краска смыта, смотришь, сидит перед тобой кикимора кикиморой, ворчит, внимания к себе требует, любви ответной. Какое счастье всю жизнь с кикиморой жить, о чём говорить с ней? А она ещё от тебя и материального обеспечения требует. Эх, не повезло. Но, может, сами мы именно таких и достойны? Конечно, таких и достойны. Это надо же такими полными идиотами быть, чтоб на краске, да на ножках длинных жениться! А кому-то повезёт, кому-то достанутся в жёны вот эти, выкладывающие на стене орнамент девочки. Они и дом красивый построить смогут, и пищу с любовью приготовить, языки разные иностранные знают, мудрые, умные, красивые и без косметики они, когда подрастут, ещё красивее станут. Конечно, многим захочется такую в жёны взять, но за кого же они согласятся выйти замуж?” Таким и задан был вопрос красавицам в простенькой одежонке.

—  Скажите, за кого бы вы вышли замуж, какой должен быть ваш муж? Какими обладать качествами? И не задумываясь, сразу первая девочка ответила:

—  Добротой, терпением, и он должен быть человеком, который любит свою Родину. Человеком, который имеет честь и достоинство.

—  А что в вашем понимании честь?

—  Для меня честь — в одном выражении: я имею честь быть русским.

—  А что такое русский человек?

—  Это человек, который любит свою Родину. Это прежде всего тот, который стоит за неё и никогда не подведёт. Ни в какую минуту, даже самую сложную. Он сам считается частью Руси.

—  И ваши дети будут жить для Родины?

—  Да!

—  И, значит, муж должен с вами это разделять?

—  Да!

Ответ второй девочки на вопрос, каким должен быть ваш муж:

—  Он должен быть человеком, способным отдавать тепло и Свет другим людям. Если это от него будет исходить, то и окружающим будет хорошо, и нашей семье тоже. Человек, богатый Духом, здоровым Духом, несравним ни с каким богатством.

А самой маленькой девочке во время работы видеокамеры никакого вопроса не задали, я потом её спросил и в ответ услышал:

—  Может, все лучшие поженятся, пока я подрастаю, но мой муж всё равно будет очень хорошим, добрым и счастливым, я его сама сделаю таким, я помогу ему, как Анастасия.

И я увидел, понял, Анастасия делится своими способностями с детьми. Почему с детьми школы Щетинина? Потому что академик Михаил Петрович Щетинин — сам великий маг, создавший и продолжающий создавать Пространство Любви, и оно будет увеличиваться.

Сейчас ещё маленькие русокосые Анастасии. Но они подрастут! Пойдут по Земле, создавая такие же оазисы, пока не заполнят ими Землю всю.

Когда я стоял в горнице второго этажа необыкновенного дома-терема, разглядывал орнамент и рисунки, сделанные детскими руками, но похожие на шедевры великих мастеров, возникло ощущение, что нахожусь в самом великом, светлом и добром храме на Земле. Это, наверное, оттого, что дом, каждый миллиметр которого с любовью обласкан детской рукой, неизмеримо больше наполнен светлой энергией, чем некоторые храмы.

И подумалось тогда. Вот восстановим мы разрушенные храмы и монастыри, используя современную технику и железобетонные технологии, не так уж сложно это сделать, потом придём в эти храмы с чувством исполненного долга и станем просить: “Господи, благослови”. Но не получим благословения. Потому что в это время внимание Бога будет посвящено детям, строящим необыкновенный дом-храм. И будет переживать Он, что кончается у детей цемент, что кирпича и досточек для пола не хватает. И с любовью будет благословлять Бог каждого, кто поможет им. И я не удержался от искушения показать эти маленькие росточки. Не удержался, чего и опасалась Анастасия. А произошло вот что. Я шёл по дорожке мимо стоящих на улице кухонных столов, за которыми работали дети, и вдруг ощутил на себе мягкое тепло, словно тепловой рефлектор кто-то направил на меня. Ощущение тепла было похожим на то, которое исходит от Анастасии, когда она смотрит, сконцентрировав свой взгляд. Только в этот раз оно было совсем слабеньким, но я остановился и посмотрел в сторону, откуда оно исходило. Одиннадцатилетняя девочка сидела за крайним столом и перебирала от сора рис, смотрела на меня и улыбалась. Я подсел к её столу. От близости взгляда горящих голубым светом глаз стало ещё теплее, и спросил:

—  Как тебя зовут?

—  Здравствуйте. Меня зовут Настей.

—  Ты, значит, можешь обогревать своим взглядом, как Анастасия это делает?

—  Вы почувствовали?

—  Да.

Маленькая Настенька не в полной мере, но обладала способностью Анастасии согревать тело своим взглядом. Подошла и села за стол Наталья Сергеевна Бондарчук, кинооператор включил камеру. Ничуть не смущаясь и не прекращая свою работу, Настенька стала отвечать на вопросы.

—  Откуда вы берёте знания, способности?

—  От звёзд.

—  Что ты поняла, общаясь с сибирской Анастасией?

—  Очень важно понимать и любить свою Родину.

—  Почему это очень важно?

—  Потому что Родина — это то, что сотворили наши далёкие и близкие родители.

—  Кто твои родители? Где работает твой отец?

—  Мой папа — учитель. В школе, где он преподаёт, тоже хорошо, но здесь лучше.

—  Вы живёте здесь единой, дружной, счастливой семьёй. Вы забываете своих родителей?

—  Наоборот. Мы больше и больше любим своих родителей, посылаем им добрые мысли, чтобы и им было хорошо.

Работала кинокамера, и мне очень захотелось, чтобы Настенька показала скептикам, что такое обогревающий взгляд. Я попросил её:

—  Настенька, покажи многим людям, как можно обогревать взглядом. Вот камера, посмотри в объектив, обогрей всех, кто будет смотреть.

—  Всех сразу очень трудно. У меня может не получиться.

Но я продолжал настаивать. Повторил просьбу. И с Настенькой стало происходить в точности то же самое, что с Анастасией в лесу, когда она силой воли своей, на расстоянии, с помощью своего Луча спасала мужчину и женщину от истязаний бандитов. Я описывал эту сцену в первой книге. Сначала Анастасия пояснила:

—  Это не в моих силах, это уже как бы запрограммировано раньше, не мной, я не могу вмешиваться напрямую. Они сейчас сильнее.

И всё же при настойчивом повторении просьбы она выполнила её. Выполнила, зная при этом, что может погибнуть.

И маленькая Настенька после настойчивого повторения просьбы стала пытаться её выполнить. Она два раза подряд, не выдыхая, втянула в себя воздух, закрыла глаза на некоторое время, потом спокойно стала смотреть в объектив камеры. Замер заворожённый оператор. И вдруг Наталья Сергеевна Бондарчук, сорвав с себя платок, закрыла им Настеньку. Она первая заметила, как начало вибрировать её тело и появилась бледность на лице. Я понял: повторять просьбу не следовало. И не стоило тратить энергию на неверящих. Это лишь усилит злобные противостояния в них.

Приехавшие взрослые люди не могли сдержать желание дотронуться до детей. Они трогали, обнимали их, гладили, словно котят. И зачем я привёз с собой целую группу этих взрослых людей? Ведь знал же, что в эту школу приезжает много разных комиссий, делегаций разного уровня, просто отдельные люди приезжают посмотреть, потешить своё любопытство, прикоснуться к исходящей от её обитателей Благодати. И прикасаются, и берут, ничего при этом не привнося от себя. И, может быть, права Анастасия, говоря: “Пытаясь взять святого места Благодать, подумай, что ему ты от себя оставить можешь. И если Свет не научился источать, зачем же брать и хоронить в себе, словно в могиле”. Я тоже оказался в этой школе из любопытства. Благодаря Анастасии принял меня академик Михаил Петрович Щетинин, и стол ещё накрыли дети, яствами уставленный, и всех, приехавших со мной, кормили. Не только пищу со стола мы брали здесь. Огонь живых глазёнок детских неизмеримо большее дарил, а что взамен им мы? Как покровители погладим по головке? Так, раздосадованный на себя, от группы прибывшей уйдя в сторонку, один стоял и думал. Вдруг подошли и встали рядом уже знакомые мне Лена и Настенька.

—  Вы расслабьтесь, — тихо сказала Настенька.— Взрослые всегда так. Погладить им хочется, обнять. Думают, что главное обнять. А Вы с самого утра сегодня всё нервничаете. Пойдёмте с нами на полянку, мы вам об Анастасии расскажем. Я знаю, в каком она сейчас пространстве.

Когда мы пришли на полянку, кинооператор, присоединившийся к нам, попросил меня:

—  Давай попробуем взять ещё интервью у девочек. Отличные кадры должны получиться, смотри, какой прекрасный пейзаж, и никто не мешает.

—  Может, не надо? Наверное, замучили их уже расспросами всякими.

—  Но с тобой они всё равно с удовольствием будут говорить. Посетителей, журналистов в эту школу не с удовольствием пускают. А нам такая уникальная возможность представилась. Жалко упускать. Пойми меня как профессионала.

Я взял в руки микрофон и говорю девочкам:

—  Интервью у вас взять надо. Я сейчас вам вопросы задавать буду, а вы отвечать на них, не возражаете?

—  Если вам нужно, задавайте вопросы, — ответила Лена, а Настенька добавила: — Конечно, конечно, мы будем отвечать.

Девочки встали рядышком, поправили свои длинные русые косы и стали внимательно смотреть мне в глаза в ожидании вопроса.

После двух банальных вопросов я замолчал, вдруг осознав, что подобные банальные, стандартные вопросы им задают все приезжающие взрослые, и члены всевозможных комиссий, и журналисты, а они способны ответить на вопросы по такой теме, о которой не каждому, жизнь прожившему, взрослому человеку доводилось думать. Прав оказался казачий атаман, сказав:

—  Мой сын всего три месяца в этой школе проучился, а я уже чувствую, что самому срочно что-то познавать нужно, иначе глупым рядом с ним буду выглядеть.

Да и вообще, все мы не унижаем ли детей своих глупыми вопросами, заведомо внушая тем самым детям своим, что они на большее не способны? Я стоял перед девочками с микрофоном и молчал, и видел по их лицам, что они переживали за меня видя, что растерялся и не знаю, о чём говорить с ними. Тогда и признался им честно:

—  Не знаю я, о чём говорить с вами, какой вопрос задать.

И тут сложилась совсем уж комичная ситуация. Стоим мы с кинооператором, два взрослых мужика, а перед нами две малышки, энергично поддерживая друг друга, не задумавшись даже на секунду, быстро объясняют нам, как надо брать интервью, как разговаривать с другим человеком:

—  Вы расслабьтесь, надо уметь расслабляться. Главное, искренне говорить. Говорить о том нужно, что волнует вас.

—  О нас не думайте. О другом человеке нужно думать, когда с ним разговариваешь, но вы не думайте о нас, раз трудно вам. Расслабьтесь.

—  Вы свои вопросы сердцем нам задайте, ответить сможем мы, не думайте о нас.

—  Пока не можете, давайте сами мы вам что-нибудь расскажем...

Они шли по полянке, улыбаясь, трогали травинки и говорили. Глубина их познаний мирозданья, исходящая от Души чистота, добротой светящиеся глаза погружали в состояние покоя и уверенности. Кинооператор снимал издалека, не мельтеша сменой планов. Впоследствии не раз просматривал я подаренную Натальей Сергеевной видеокассету. Смотрел, как идут по полянке маленькие русокосые белые магини. Они подрастут! Их в этой школе триста.

Я пишу об этой школе не для того, чтобы кому-то что-то доказывать, а для того, чтобы порадовать сердца тех, кто читал, почувствовал и понял Анастасию.

Если кого-то раздражает, что и как я излагаю, так вы не читайте. Критики я получил уже предостаточно, и за стиль изложения, и за грамматические ошибки, и за якобы меркантильный вымысел. Но всё равно сейчас следующую книжку пишу, лучше постарайтесь её не читать, события в ней покруче, чем в предыдущих книжках, и стиль изложения ненамного улучшается. Совсем вы можете разнервничаться.

АКАДЕМИК ЩЕТИНИН

Кто он? Мы привыкли характеризовать человека, излагая его биографию, послужной список, звания. Но в данном случае всё это делать бессмысленно. В Библии сказано: “...по плодам их узнаете их”. Плоды Академика Щетинина — счастьем светящиеся детские лица и лица родителей детей, обучающихся в его школе. Так кто он тогда? Наталья Сергеевна Бондарчук не только заслуженная артистка России, она и член правления Международного центра Рерихов (неправительственной организации ООН), сказала:

—  Я общалась со многими известными проповедниками и учителями разных стран мира, но нигде не была поражена до такой степени, как здесь. Возможно, здесь мы соприкоснулись с великим Ведуном. Ведуном не потому, что он знает древние Веды, ему известно то, что многим из нас неведомо.

Я тоже хотел бы высказать своё впечатление от встреч с Михаилом Петровичем Щетининым, но я не специалист в области образования и мои определения будут неверны, потому и постараюсь без искажений передать то, что говорил он сам.

Наталья Сергеевна, её кинооператор, Михаил Петрович и я шли по коридору школы. В холле, не отделённом от коридора стеной, вокруг расставленных столов сидели дети разных возрастов, все они были увлечены каким-то непонятным делом, ни мы, ни камера кинооператора их не отвлекли. Некоторые из сидящих за столами детей иногда вставали, куда-то выходили, возвращались снова. Иногда подходили к висящим на стене стендам с цифрами или просто могли задумчиво прохаживаться по комнате, некоторые разговаривали между собой, что-то доказывали, поясняли друг другу.

—  Михаил Петрович, что здесь происходит? — спросила Наталья Сергеевна.

—  Здесь вы видите в основном попытку встретиться. Если встреча произойдёт, дети смогут освоить курс математики десятилетней школы не более чем за год. Такая стоит задача. Это случится с теми, кто сможет встретиться с владеющими подобными знаниями, насколько их отношения будут открытыми. Их полевые структуры смогут считывать информацию друг друга. Известное наблюдение в народе — любовь с первого взгляда, когда любящие понимают друг друга с полуслова. Ты ещё не сказал, а он уж понял. Вы видите, что здесь делается всё, чтобы дети были вольны, свободны. Здесь они смогут спокойно задавать любые вопросы, подниматься, входить. Важно сохранить отношения.

Очень важно, чтоб ребёнок работал на отношения. И тот, кто организует процесс, — также. Потому мы снимаем тормоза, как видите, мы не акцентируем внимания на возраст. Здесь рядом с пятнадцатилетним Иваном Александровичем сидит десятилетняя Маша. Также здесь находится студент университета Сергей Александрович, правда, в этом году он заканчивает университет.

—  А сколько же лет студенту, заканчивающему университет?

—  Сергею Александровичу в этом году будет восемнадцать.

—  И он оканчивает университет в семнадцать лет?

—  Семнадцать ему в этом колене, мы, вообще, понятие возраста стремимся не употреблять. Это очень важно. Обратите внимание, здесь учителя как бы сливаются с учениками. Правда, это группа особая. Находятся здесь те, кто не смог принимать участия в строительстве дома. И перед ними стоит задача — освоить курс математики десятилетней школы, чтобы потом передать свои знания работающим сейчас на строительстве. И это произойдёт. Потому что у них зарождается система взаимосогласованных элементов интеграции.

Нашей родовой памяти известно устройство космоса и способы жизни в космическом пространстве. Поэтому очень важно не допустить мысли, что они что-то не знают. Если кто-то из объясняющих допустит себе такую мысль, его ученики и будут не знать. Основное для объясняющего — вступить с учеником в отношение по решению задач, тогда обучение пойдёт само собой. Чтобы не сконцентрировать внимания на обучении, на запоминании. Не допускать мысли, что кто-то учит. Сотрудничая, они перестают чувствовать, кто из них ученик, кто учитель.

В процессе решения задач обретаются необходимые знания, а фактически воспоминание о забытом. Это рефлекторная дуга, помните, у Павлова — стимул реакции. Если есть необходимость — я решаю.

Очень важно, чтобы то, что делают они, имело непосредственное отношение к окружающим людям. И они сейчас учатся не для себя, это очень важно. Они сейчас озадачены тем, чтобы передать освоенное другим. Не оценка для них важна. Они понимают, что через несколько дней должны будут всё объяснить другим.

Им поручено начало учебного процесса. У каждого определена группа. Он наблюдает, как работают на стройке те, кому он должен передать свои знания, и беспокоится о том, чтобы его группа не отстала от других. Большое значение имеет мотив — служение другому. И если они чему-то учатся, то это понимать Душу, стремления, мысли другого человека. Не математика здесь важна, а человек, постигающий математику. Не математика ради самой себя, а математика ради движения к Истине. И чем масштабней мотив — “ради чего”, — тем успешнее процесс продвижения в область знаний.

Важно быть в атмосфере искренности, не должно быть обид, раздражений. Слово “не так” вообще отсутствует. В древнерусском языке нет остановки движения, нет плохих слов. Древние люди любых народов не обозначают плохим словом никакое явление. Оно не существует — на нём не надо фиксироваться. Нехорошего не существует. Если Вы зашли в тупик, то слова по поводу выхода из тупика обозначают: направо повернуться, налево, подняться вверх, как бы подсказка, куда идти, а не фиксация — “стоишь неправильно”. Сегодня кощунствуют русофобы, говоря: “высказаться по-русски”, подразумевая под этим нецензурные выражения, — это нерусское. У Кобзева очень точное выражение этой мысли:

У наших предков, у славян,

меж дел великого значенья

всегда к реченьям и словам

было особое почтенье.

Это точно. Потому у тех, кто работает с ними, словесный ряд должен быть глубоким, исключающим случайные слова, отвлекающие Мысль. Большое значение имеют слова, согретые чувством.

Истина, наследие — это духовное. Необходимо ребёнка вписать в естественный космический процесс — вечного самовоспроизводства. Тогда ты подарил ребёнку вечность, радость жизни, действительное существование. Не мнимые формы: вот я, мол, сын, купил тебе рубашку, брюки, туфли... — теперь я могу умереть. А что же ты дал своему сыну? Ведь твои подарки всего лишь на один сезон! Если бы ты отдал сыну своё достойное имя, свою честь, своё дело, друзей своих, народ процветающий. Когда ты ему дал понимание Истины существования и мудрой жизни, вот тогда ты можешь сказать: “Сын, я дал тебе самое главное, ты будешь счастлив. Ты будешь покупать рубашки и строить дома, ты теперь знаешь, как это делается”.

Слушая высказывания академика Щетинина, наблюдая его взаимоотношения с детьми, я отмечал, что они схожи с тем, что говорила о детях Анастасия, и удивлялся: “Каким образом могут так одинаково или почти одинаково мыслить одинокая отшельница сибирской тайги и этот седой академик? Почему он вообще со мной разговаривает? Почему принял так тепло, стол накрыл, накормил? По школе водит, всё показывает. Почему? Кто я такой для педагогики? Никто. Бывший троечник. Ну, конечно же, снова она как-то постаралась”.

Конечно же, я попал в школу академика Щетинина благодаря только Анастасии. Но о ней мы со Щетининым не разговаривали. Говорили на разные житейские темы, в каждый мой приезд ходили смотреть, как продвигается строительство необыкновенного дома-храма. О книжке он сказал коротко: “Это очень точная книга” — и всё.

А через несколько дней после того как побывал я в школе с группой приехавших на конференцию людей, показывал им Настеньку и просил, чтобы она своим взглядом обогрела всех, произошло следующее. Мы шли с Михаилом Петровичем по коридору школы, я искал её глазами. Искал, как все интуитивно ищут то, что источает Свет.

—  Потухла Настенька, — вдруг произнёс Щетинин, — пытаюсь теперь восстановить её силы. Получается, но с трудом. Время потребуется на восстановление.

—  Как потухла? Почему? Она же сильная. Что произошло?

—  Да, она сильная. Но и выплеск эмоциональный с её стороны был очень сильным.

Я стоял в кабинете Щетинина злой и раздосадованный на самого себя. Ну, зачем?! Кому или чему в угоду стал доказывать? Доказывать, несмотря на слова Анастасии: “Ни плоть моя, ни чудеса, на публику творимы, в неверящих свет веры не вольют... они лишь раздражение увеличат в тех, кому не нравится не их мировоззренье”.

“Всё! Хватит, — думал я,— доказывать не буду больше и писать не буду. Хватит. Дописался”. Я думал про себя, но вдруг сказал Щетинин:

—  Писать не нужно прекращать, Владимир. — Потом он подошёл ко мне, положил руку на плечо и, глядя в глаза, стал голосом вдруг выводить мелодию. Седой академик брал высокие ноты, но более удивительным было то, что он выводил мелодию, похожую на ту, которую пела в тайге Анастасия.

Направляясь к выходу из школы, я всё же увидел в холле, где сновали дети, сидящую на стуле Настеньку и подошёл к ней. Она встала, подняла голову и чуть усталые глаза через мгновение заполыхали, даря Свет и тепло. Я понимал сейчас: она отдаёт свою энергию и тепло и отдаст всё, без остатка отдаст, чтобы помочь той, другой, сибирской Анастасии, её мечте. Ставшей теперь их общей мечтой. Да что же это творится такое? В чём сила той мечты? Зачем они?.. С полной самоотдачей... И этот детский взгляд... Хватит ли одной жизни, чтобы стать, хоть частично, достойным такого взгляда? Вслух ей сказал:

—  Ну, здравствуй, Настенька. — А про себя: “Не надо, Настенька. Спасибо. Прости меня...”

—  Я провожу вас. Мы с Леной проводим вас до машины.

Пока машина не свернула на повороте, я смотрел на маленькие и всё уменьшающиеся фигурки, стоящие в начале дороги у дома-терема под фонарём. Они не махали руками, прощаясь. Каждая держала одну руку поднятой вверх, ладонь — направленной в сторону удаляющейся машины. Я знал, мне Щетинин ещё раньше пояснил. Этот жест обозначает: “Мы направляем тебе свои Лучики добра, пусть они будут с тобой, где бы ты ни был”. И снова всё обжигающая мысль: “Что нужно сотворить, как стать таким, чтоб быть ваших Лучей достойным?”

С ЧЕМ СОГЛАШАТЬСЯ, ЧЕМУ ВЕРИТЬ?

Встреча с академиком Михаилом Петровичем Щетининым, знакомство с его удивительной школой произошли после второго визита к Анастасии. После посещения этой школы у меня почти не осталось сомнений относительно высказываний Анастасии по воспитанию детей, относительно её действий по общению с сыном. Но тогда в тайге во мне всё бунтовало против неё. Не хотелось ей верить. По крайней мере, не всему хотелось верить.

Пишу эти строки и представляю, как многие читающие их скажут, кто вслух, кто про себя: “Сколько же можно не верить? Ведь множество раз ему приходилось убеждаться в её правоте, и все равно он, как дебил, не может воспринять новое явление”.

Дочь Полина видеокассету прислала с читательской конференции, я посмотрел, как учёный из Новосибирска, Сперанский его фамилия, прямо со сцены сказал: “ То, что говорит Анастасия, Мегре осмыслить до конца не может. Ему нечем такое осмыслить”.

Я не в обиде на него, напротив, он очень интересно всё говорил, зал слушал, затаив дыхание, и я благодаря ему смог осознать: Анастасия — Сущность, самодовлеющая субстанция.

Что про меня тут говорить, другим всё время делом занимался, но что же те, кто увлекался наукой о Земле, о детях и молчал иль тихо говорил, словно пищал? И даже дети пишут в своих письмах мне, чтобы я внимательнее относился к тому, что говорит и делает Анастасия.

Но, уверяю вас, уважаемые читатели, я теперь намного внимательнее к ней отношусь, однако не могу не спорить с ней, не сомневаться. Потому не могу, что не хочется ощущать себя и всё наше общество полными идиотами. Не хочется верить в то, что мы идём путём дегенератов.

Вот и стремлюсь найти хоть какое-то оправдание нашим действиям. Или неприемлемость для нашей современности её мировоззрения. И буду стремиться к этому, насколько хватит сил. Ведь если этого не делать, придётся признать не просто её правоту, а ужасающую ситуацию, в которой мы с вами сегодня находимся. И если говорить о существовании ада, то мы сами и строим в ад дорогу. Давайте возьмём хотя бы ситуацию с воспитанием детей. Я о себе скажу, но и про всех, подобных мне, и, думаю, немало их.

Учился я посредственно, отец наказывал меня за каждую двойку. Наказывал, не только лишая возможности погулять на улице с ребятишками, покупкой очередной игрушки, но и покруче. И был страх. Страх больший, чем удар ремня. Чего-то большего боялся я всё время. И шёл к доске, словно на эшафот. И вырывал из дневника страницы.